Из этот выглядит наименее похожим на лечение.
Речь идёт о том, смотрит ли человек в глаза. Делает ли паузы. Даёт ли собеседнику вставить слово. Отвечает ли на заданный вопрос или на соседний. С точки зрения человека, пришедшего разбираться с тревогой в отношениях, это похоже на курсы делового общения.
Тем не менее авторы поставили этот столп первым. Разберёмся, почему.
Открытие, с которого всё началось
Идея пришла к Брауну от итальянского психиатра Джованни Лиотти, к которому он специально ездил в Рим и которого несколько раз привозил в Гарвард.
Лиотти обратил внимание на работы антрополога Майкла Томаселло. Тот больше десяти лет сравнивал детей и человекообразных обезьян и искал, что именно отличает человека.
Ответ оказался не в интеллекте. Шимпанзе решают задачи не хуже трёхлетних детей, а некоторые пространственные — лучше. Разница обнаружилась в другом.
Шимпанзе умеют координироваться ради еды: вдвоём тянуть верёвку, чтобы достать банан. Но они не умеют делать вместе что-то, чего нельзя съесть. У них нет общего замысла — представления о задаче, которая существует для обоих и в которой у каждого своя часть.
Человеческие дети это умеют с полутора лет. Двое малышей строят башню, и каждый понимает, что строят они одну башню, а не две рядом.
Причём тренируется это задолго до самой башни. из второй главы — тот самый бессловесный танец матери с трёхмесячным младенцем — и есть первая в жизни человека совместная деятельность. Оба подстраиваются под общий ритм, ни один не командует.
Дальше Лиотти заметил связь, которая и сделала это открытие клиническим: способность к совместности зависит от привязанности. Надёжно привязанные дети в детском саду замечают, что другому плохо, делятся игрушками, включаются в общую игру. Ненадёжно привязанные — заметно реже.
Врождённая склонность никуда не девается, но уходит в офлайн.
Почему она уходит в офлайн
Логика здесь та же, что со всеми остальными адаптациями, и стоит её проговорить.
Сотрудничество предполагает, что мой вклад имеет ценность и его примут. Что можно предложить своё и это не будет отвергнуто. Что другой человек в принципе заинтересован в общем результате.
Ребёнок, чьи сигналы игнорировали, выводит обратное: мой вклад никого не интересует. Ребёнок, чьи сигналы вызывали раздражение, выводит: предлагать своё опасно. Ребёнок, которого приучили обслуживать состояние родителя, выводит: общего результата не бывает, есть только чужие потребности, которые надо угадывать.
Ни в одном из трёх случаев совместность не тренируется — и к взрослому возрасту от неё остаётся мало.
Первый вариант: делаешь молча, никого не спрашивая, а когда возникает затык — решаешь сам, потому что просить неудобно. Результат сдаёшь готовым. Если кто-то предлагает правку, внутри поднимается раздражение.
Второй: всё время спрашиваешь, правильно ли делаешь, переделываешь по первому замечанию, свои идеи предлагаешь неуверенно и сразу отказываешься, если кто-то усомнился.
Ни один из этих способов не является сотрудничеством, хотя оба выглядят как работа в команде.
Что делают в терапии
Работа здесь устроена неожиданно просто и оттого её легко недооценить.
Первое — называть вслух наблюдаемое. Не интерпретировать, а замечать конкретное. «Я обратил внимание, что вы говорите, глядя в сторону». «Вы сейчас ответили на вопрос, которого я не задавал». «Мы говорим уже двадцать минут, и я ещё не вставил ни одной реплики».
Разница между этим и привычной терапевтической интерпретацией принципиальна. «Вы избегаете близости» — это ярлык, на который нечего ответить, и который к тому же пристыжает. «Вы сейчас отвели взгляд» — наблюдаемый факт, с которым можно что-то сделать.
Эллиотт подчёркивает это отдельно: работа с несотрудничающим поведением — несты́дная форма разговора о сопротивлении. Она превращает «вы такой» в «вот сейчас происходит вот это».
Второе — язык совместности: терапевт намеренно и часто использует «мы», «вместе», «давайте».
«Давай вместе попробуем понять, что произошло». «Я предложу кое-что, а ты возьми это как ориентир и разверни по-своему. А потом расскажешь, что получилось, и я отвечу на это». «Останься с этим. Останься со мной в этом». «Я знаю, что тебе сейчас трудно, и именно поэтому предлагаю попробовать — это открывает возможность узнать что-то новое».
Формулировки выглядят простыми до банальности. Их смысл в том, что они устанавливают структуру: у нас есть общая задача, у каждого своя часть, твоя часть незаменима.
Третье — договор о рамке. В начале работы проговаривается, кто за что отвечает: время встреч, оплата, что делает терапевт, что делает пациент, как поступают при отменах. Это не бюрократия, а первая совместная задача, на которой отрабатывается сам навык.
Заметьте, что здесь тренируется ровно — та самая способность, которая в норме появляется годам к трём: у другого есть свои условия, у меня свои, и из этого можно собрать общее.
Четвёртое — разрыв и починка. В любой терапии случаются сбои: терапевт не так понял, пациент обиделся, возникло напряжение. В этом подходе разрыв не заминают, а делают предметом работы — потому что опыт «сломалось и починили» и есть то, чего не хватало.
Разрыв и починка
Есть отдельная часть этого столпа, которая на первый взгляд выглядит как неприятность, а на деле является главным лечащим механизмом.
В любых отношениях — включая терапевтические — контакт время от времени ломается. Терапевт не так понял, ответил невпопад, посмотрел на часы. Пациент обиделся, замкнулся, начал говорить формально.
Обычная реакция — сгладить и пройти мимо. Здесь наоборот: разрыв делают предметом работы.
Причина в том, что именно последовательность «сломалось → починили» и есть то, чего чаще всего не хватало. Ребёнок в надёжной паре тоже переживает разрывы контакта — и постоянно. Разница не в их отсутствии, а в том, что за ними следует восстановление.
Ребёнок, у которого разрывы не чинились, выучивает: сбой означает конец. Отсюда взрослая реакция на любое напряжение как на катастрофу.
Заметьте, что это не в чистом виде: плохого могло не происходить вовсе. Не хватало не хорошего обращения, а опыта восстановления после плохого.
Один вариант: неприятно, но понятно, что это пройдёт, и через какое-то время кто-то из двоих сделает шаг.
Другой: внутри всё обваливается. Не «мы поссорились», а «всё кончено». И дальше либо отчаянные попытки немедленно всё исправить, либо отключение — раз уж всё равно конец.
Второй вариант — не преувеличение и не драматизация. Это отсутствие опыта того, что сломанное чинится.
В работе это выглядит буднично: терапевт замечает вслух, что сейчас что-то произошло, признаёт свою часть, спрашивает, что случилось у пациента, и они восстанавливают контакт.
Повторённое достаточное число раз, это делает больше, чем любые объяснения: человек получает прямой опыт того, что разрыв не фатален.
Отсюда, кстати, следует, что идеальный терапевт был бы плохим терапевтом. Если бы он никогда не ошибался, чинить было бы нечего.
Разные типы — разная работа
Здесь метод расходится по типам, и различия конкретные.
несотрудничает, отсутствуя в контакте: минимум зрительного контакта, скупые жесты, короткие ответы, сидит дальше, чем нужно. Работа идёт с невербальным: терапевт замечает вслух положение тела, направление взгляда, отсутствие мимики.
Важная деталь: с этим типом сотрудничество активируют до привязанности. Причина в том, что прямое включение вызывает у него отталкивание — у него на близость стоит запрет. А совместная задача близостью не является, и потому проходит.
несотрудничает, заполняя собой всё пространство: говорит без пауз, перебивает, не даёт вставить слово. Браун описывал это буквально — такие люди не умеют соблюдать очерёдность в разговоре.
Причём заметьте парадокс: внешне это выглядит как избыток контакта, а по сути это его отсутствие. Монолог не является диалогом.
Работа идёт с очерёдностью и с переносом внимания снаружи внутрь. Эллиотт приводит собственную формулировку для такого случая: «Я заметил, что вы часто ищете у меня подсказки, и это понятно — от терапевта их обычно и ждут. Но меня немного беспокоит, что вы, кажется, не цените того, что сами приносите в нашу работу. Что вы чувствуете прямо сейчас?»
несотрудничает по-третьему: контакт то очень интенсивный, то оборванный, и переключение непредсказуемо. Здесь главное для терапевта — оставаться ровным и не следовать за колебаниями, потому что именно неровность взрослого когда-то и создала эту конфигурацию.
Возражение: разве это не просто вежливость
Здесь напрашивается возражение, и на него надо ответить, иначе весь столп выглядит подменой терапии этикетом.
Если работа состоит в том, чтобы смотреть в глаза и делать паузы, чем она отличается от тренинга общения? И почему это должно менять что-то глубокое, если меняется всего лишь манера?
Ответ в том, что причина и следствие здесь идут в неожиданную сторону.
Обычное представление: внутреннее определяет внешнее. Человек закрыт внутри — поэтому не смотрит в глаза. Значит надо чинить внутреннее, а внешнее подтянется.
Но связь работает и в обратную сторону. Невербальное поведение — не только следствие состояния, но и его источник. Отведённый взгляд не просто выражает отстранённость, он её поддерживает: не глядя на человека, вы не получаете от него сигналов, а не получая сигналов, остаётесь в прежней модели.
Попробуйте в следующей беседе делать паузу после того, как собеседник закончил фразу. Секунду, не больше, прежде чем начать отвечать.
Вы заметите две вещи. Первая: делать это неожиданно трудно. Вторая: собеседник начинает говорить иначе — подробнее и медленнее.
Вы не изменили своё отношение к нему. Вы изменили одну механическую деталь, и она изменила то, что вы получаете.
Отсюда и ценность столпа. Изменение поведения даёт новый входящий опыт, а меняется именно опытом. Разница с тренингом общения в цели: там учат производить нужное впечатление, здесь — получать другой отклик и заметить, что он другой.
Несотрудничество в речи
Отдельная область наблюдения, которую стоит разобрать подробнее, потому что она даёт самый богатый материал и при этом почти невидима без подсказки.
Первое — отсутствие контекста: человек начинает рассказ так, будто собеседник уже в курсе: «А потом она, конечно, опять» — кто она, что опять, неизвестно. Это не рассеянность: рассказчик не проверяет, есть ли у слушателя необходимое, потому что не привык учитывать чужое положение.
Второе — речь без пауз, разобранная выше как стратегия удержания внимания.
Третье — ответ не на заданный вопрос: спросили, что он почувствовал, — рассказывает, что сделал другой человек. Особенно характерно для тревожного типа с его ориентацией наружу.
Четвёртое — расплывчатость: много слов, мало содержания: «ну, там как-то всё непросто было, знаете, такое бывает». Слушатель не получает ничего, за что можно зацепиться.
И пятое — речь, не сходящаяся с лицом: человек рассказывает о тяжёлом ровным голосом и с лёгкой улыбкой. Это не бесчувственность, а рассогласование между содержанием и выражением — и оно много говорит об истории того, как чувства принимались.
Дал ли собеседник понять, что понял? Или вы говорили, а он молчал? Успел ли он вставить хоть что-то? Сколько раз вы уточнили, ясно ли то, что вы рассказываете?
Обычно люди уверены, что участвуют в диалоге. Проверка часто показывает другое.
Работа с этим строится одинаково: терапевт называет наблюдаемое и просит попробовать иначе прямо сейчас. Не объясняет, что это значит, а предлагает сделать один шаг — сказать, кто такая «она», или подождать три секунды после точки.
Мелкие изменения тут дают непропорционально много, потому что меняют то, что человек получает в ответ.
Совместность вне терапии
Столп доступен без специалиста, и стоит расписать, где именно его тренировать в обычной жизни.
На работе совместные задачи — естественный тренажёр. Проверяйте на себе: спрашиваете ли вы, как коллега видит задачу, или сразу излагаете, как надо. Соглашаетесь ли молча, когда не согласны. Просите ли помощи, когда не успеваете.
В бытовых спорах: договориться, куда поехать в отпуск, — упражнение на в чистом виде: у обоих свои желания, надо собрать одно решение.
Признак несовместности: спор идёт по схеме «кто победит», а не «как сделать, чтобы обоим годилось».
В обучении чему угодно занятия с преподавателем ставят человека в положение, где надо принимать помощь и признавать незнание. Для это неожиданно сильное упражнение — сильнее, чем кажется по описанию.
И в любом деле, где нужен второй: играть в настольные игры в команде, готовить вдвоём, чинить что-то вместе. Ценность не в занятии, а в структуре: общая цель, разные роли, необходимость согласовывать.
Нет разговоров о чувствах. Нет обсуждения отношений. Нет откровенности.
Всё перечисленное — совместные дела, и это не случайно: именно они дают опыт сотрудничества, не активируя систему привязанности, а значит и не включая защиту.
Отсюда практический совет для избегающего типа, который выглядит контринтуитивно: сближение идёт быстрее через совместное дело, чем через попытки поговорить по душам.
Почему сотрудничеству нельзя научить объяснением
Стоит разобрать, почему этот столп требует именно практики, а не понимания, — тем более что объяснить его содержание можно за пять минут.
Причина в том, что несотрудничество работает быстрее решения. Человек не выбирает не смотреть в глаза; взгляд уходит сам, раньше, чем возникает мысль.
Это ровно тот же уровень, на котором работает вся привязанность: автоматика, настроенная в возрасте, когда не было слов.
Вы будете помнить об этом первые две минуты. Потом разговор захватит, и решение исчезнет.
Не потому, что у вас плохая память или слабая воля. Потому что решение живёт на одном этаже, а речевое поведение — на другом, и первое не имеет прямого доступа ко второму.
Отсюда устройство работы: не объяснить и попросить делать иначе, а заметить в момент. Терапевт называет вслух то, что происходит сейчас, — и это создаёт секундную остановку, в которой автоматика прерывается.
Тысяча таких остановок постепенно меняет саму автоматику. Это медленно и выглядит как ничто — и это единственный работающий путь.
Кстати, отсюда же следует, почему самостоятельная работа с этим столпом строится на наблюдении, а не на попытках вести себя иначе. Считать, сколько раз не попросил, — работает. Решить «буду просить» — нет.
Просьба как ядро столпа
Из всех действий, входящих в совместность, одно стоит разобрать отдельно, потому что в нём сходится вся конструкция, — просьба.
Просьба устроена сложнее, чем кажется. В ней одновременно происходит четыре вещи.
Первая: надо заметить, что тебе что-то нужно. Уже здесь избегающая стратегия останавливает всё — потребность не доходит до осознания.
Вторая: надо счесть это достаточным основанием. Многие застревают именно тут: потребность замечена, но признана недостаточно серьёзной, чтобы утруждать кого-то.
Третья: надо допустить, что другой может отказать и это не будет катастрофой. Просьба, которая не переносит отказа, — уже не просьба, а требование.
Четвёртая: надо сформулировать конкретно. «Мне бы поддержки» — не просьба; «посиди со мной полчаса» — просьба.
«Ты вообще никогда не замечаешь, что мне тяжело» — это упрёк. Собеседник переходит к обороне, и разговор дальше идёт о том, кто прав.
«Да нет, всё нормально» — это отказ от просьбы. Собеседник верит и уходит.
«Мне сейчас плохо. Можешь просто побыть рядом минут двадцать?» — это просьба. Она конкретна, не обвиняет и допускает ответ «не сейчас, через час».
Три фразы про одну и ту же потребность. Работает только третья, и она же произносится труднее всего.
Отдельно стоит сказать про то, что происходит при отказе, потому что здесь тип виден отчётливее, чем в самой просьбе.
Надёжный воспринимает отказ как информацию об обстоятельствах другого: занят, устал, не может. Просит в другой раз.
Избегающий получает подтверждение того, что просить не следовало, и в следующий раз не попросит. Причём вслух он скажет «ничего страшного» — и будет искренен, потому что вывод сделан не на словесном этаже.
Тревожный слышит в отказе оценку себя: значит, недостаточно важен. Отсюда либо усиление — просьба повторяется настойчивее, — либо обида.
Дезорганизованный может отреагировать любым из этих способов, и предсказать, каким именно, нельзя.
Практическое упражнение, которое из этого следует, простое до неловкости: попросить о чём-то небольшом там, где отказ ничего не разрушит. Не о поддержке в трудную минуту — это слишком высокая ставка для начала. О том, чтобы подвинулись, передали, помогли донести, объяснили ещё раз.
Ценность не в полученном, а в наборе повторений: учится не аргументами, а количеством случаев, когда обращение прошло нормально.
Почему это ставят первым
Теперь можно ответить на вопрос, с которого глава началась.
Причина первая, практическая: исследования исходов психотерапии устойчиво показывают: рабочий альянс предсказывает результат сильнее, чем выбор метода. Начинать с того, что сильнее всего влияет, — разумно.
Причина вторая, техническая: третий столп технически невозможен без первого. Образ идеальных родителей создаётся совместно: терапевт задаёт рамку, пациент наполняет её своим содержанием, терапевт подхватывает и усиливает. Пациент, не умеющий вносить свой вклад, будет либо покорно принимать чужие подсказки, либо отвергать всё подряд. В обоих случаях процесс не пойдёт.
Причина третья, и самая важная для читателя: этот столп — единственный, которым можно заниматься без терапевта.
Заметить, что не смотришь в глаза. Заметить, что не делаешь пауз. Заметить, что не просишь, когда нужно. Заметить, что переделываешь по первому же замечанию, даже не подумав, согласен ли ты.
Ничего из этого не требует специалиста, ничего не вскрывает травму и ничего не может навредить. Подробнее об этом — в восемнадцатой главе, но зерно лежит здесь.
Новые слова этой главы
- Что обнаружил Томаселло, сравнивая детей и шимпанзе, — и при чём тут привязанность?
- Три пути, которыми способность к совместности уходит в офлайн. Назовите их.
- Чем «вы сейчас отвели взгляд» лучше, чем «вы избегаете близости»?
- Почему у сотрудничество активируют раньше привязанности?
- Почему монолог — это отсутствие контакта, а не его избыток?
- Три причины, по которым этот столп поставили первым. Какая важнее для читателя без терапевта?