Книги про привязанность обычно заканчиваются на том, что человек выздоровел, и подразумевают, что дальше всё понятно.
Дальше не всё понятно. И у самого Брауна на этот счёт есть ответ, который в его книгу не вошёл, — он записал его отдельно, и это стоит разобрать.
Но сначала — что вообще означает «получилось».
Как это выглядит
— не то же самое, что надёжность с рождения, и разницу стоит понимать заранее, чтобы не ждать невозможного.
Старые реакции не исчезают — они остаются доступными и всплывают под сильным стрессом. Человек, прошедший этот путь, при большой нагрузке снова начнёт отключаться или снова разгонится в тревоге.
Меняется другое: они перестают быть единственным вариантом. Появляется выбор, которого раньше не было, и появляется возвращение — стресс сдвигает, но потом отпускает.
Главный признак надёжности назывался в третьей главе — гибкость, то есть наличие обоих вариантов вместо одного автоматического.
выглядит так же, только с историей: человек знает, откуда у него что, и узнаёт свои реакции, когда они приходят.
Раньше: партнёр отдалился — тебя накрыло, и ты либо преследовал, либо замерзал. Вариантов не было, был один автоматический ход.
Теперь: партнёр отдалился — тебя всё ещё накрывает. То же сжатие, та же мысль. Но ты замечаешь, что это происходит, и у тебя есть несколько секунд, в которые можно выбрать, что делать дальше.
Чувство прежнее. Автоматизма нет.
Признаки, что дошло
По описаниям авторов, надёжность считается устоявшейся, когда изменения проявляются в трёх местах сразу.
Сначала внутри образов: фигуры становятся устойчивыми, легко вызываются, к ним можно обратиться в трудный момент. Пациенты описывают это буквально: «мне было страшно, но я вызвал их, и стало спокойнее».
Потом в отношениях с терапевтом — появляется способность и опираться, и не соглашаться — и то и другое без катастрофы.
И наконец за пределами терапии: меняется выбор людей и способ быть с ними.
Третий пункт важнее первых двух, и вот почему. Хорошее внутри терапии может быть той самой второй моделью из восьмой главы — работающей в кабинете и не работающей снаружи. Признаком настоящего изменения считается перенос.
Браун описывал это так: люди начинают выбирать более здоровые отношения и ожидать, что с ними будут обращаться хорошо.
Заметьте, что здесь впервые сходятся обе роли из первой главы: партнёр становится и , и надёжной базой, а переключение между ними перестаёт требовать усилия.
Что становится доступно
Про то, что уходит, сказано. Стоит назвать и то, что появляется, — потому что это не просто «стало легче».
Первое — способность выдерживать чужое состояние. Раньше плохое настроение близкого включало либо тревогу («это из-за меня»), либо отключение («не хочу в это лезть»). Появляется третье: можно просто быть рядом с человеком, которому плохо, не спасая его и не сбегая.
Это, кстати, то, чего требует роль родителя, и потому изменения часто первым делом замечают именно в отношениях с детьми.
Второе — способность оставаться при несогласии. Конфликт перестаёт быть угрозой связи. Можно не согласиться, сказать об этом и не потерять человека — и, что важнее, не быть внутренне уверенным, что потеряешь.
Третье — доступ к собственным желаниям. Особенно заметно при тревожном типе, у которого была выключена. Появляются предпочтения, которых не было: чего хочется, что интересно, куда пойти без всякой связи с тем, что нужно другим.
Четвёртое — переносимость одиночества. Не любовь к нему, а именно переносимость: можно побыть одному и не проваливаться.
Не улучшение отношений. Не исчезновение тревоги.
А то, что голова освобождается. Мысли об отношениях, раньше занимавшие половину внимания — что он имел в виду, всё ли в порядке, не отдалился ли, — просто перестают всплывать так часто.
Освободившееся внимание уходит на что-то другое. Обычно на то, чем человек давно хотел заняться и не мог собраться.
Что происходит с выбором партнёров
Отдельно стоит сказать про то, что удивляет людей, прошедших этот путь.
Меняется не только поведение в отношениях. Меняется то, кто кажется интересным.
Логика прямая, если помнить, что такое . Она не просто определяет реакции — она определяет узнавание. Человек с моделью «близость непредсказуема» опознаёт как «своего» того, с кем непредсказуемо. Спокойный и доступный кажется скучным — не потому, что он плох, а потому, что не совпадает с ожидаемым.
Когда модель меняется, меняется и распознавание. Люди, раньше казавшиеся пресными, становятся привлекательными. А те, кто раньше цеплял с первого взгляда, вызывают настороженность.
Ты знакомишься с кем-то спокойным, внимательным, надёжным — и не чувствуешь того самого удара, по которому раньше узнавал «своих».
Раньше вывод был бы простой: не то, нет искры.
Теперь стоит рассмотреть другую версию: искра была разрядом узнавания опасной конфигурации. Её отсутствие — не отсутствие чувства, а отсутствие тревоги.
Что не меняется
Стоит назвать и то, что остаётся, — иначе ожидания разойдутся с реальностью и человек решит, что у него не получилось.
Не меняется чувствительность. , придя к надёжности, не перестаёт замечать мельчайшие сдвиги в чужом настроении. Способность считывать людей никуда не девается — меняется то, что он с ней делает. Раньше она работала системой раннего оповещения об угрозе, теперь становится просто хорошим слухом на других.
Не меняется и потребность в одиночестве. , включив систему привязанности обратно, не превращается в человека, которому всё время нужно общество. Ему по-прежнему нужно много времени наедине с собой. Разница в том, что оно перестаёт быть единственным доступным состоянием.
Что действительно уходит — это . Потребность в близости перестаёт восприниматься как слабость, за которую неловко. Она становится просто потребностью, вроде голода: иногда есть, иногда нет, и ни в том, ни в другом нет ничего постыдного.
Не исчезает история: не стирает того, что было. Человек помнит, откуда у него что, и узнаёт свои старые реакции, когда они приходят.
Речь не о том, чтобы стать другим человеком. Речь о том, чтобы перестать быть только таким.
Ты не превращаешься в кого-то, кому легко просить о помощи. Ты становишься тем, кто может попросить — если решит.
Из этого следует практическая вещь. Признаком выздоровления не является отсутствие тревоги при близости или отсутствие желания отстраниться. Признаком является то, что между этим желанием и поступком появился промежуток, в котором есть выбор.
Что происходит с телом
Область, о которой в разговорах про результат почти не вспоминают, а зря: изменения в теле обычно заметны раньше изменений в отношениях.
Причина в том, что мы разбирали в тринадцатой главе. Физиологическая часть реакции происходит независимо от того, опознал человек своё состояние или нет, и годами работает вхолостую. Когда перестаёт — это чувствуется.
Уходит фоновое напряжение — не резко: человек чаще всего обнаруживает его задним числом, заметив, что плечи больше не сведены, или что челюсть не сжата, или что дыхание идёт глубже.
Меняется сон: не обязательно становится дольше — становится ровнее. Пропадает тот вид ночного пробуждения, при котором мгновенно включается мысленный разбор чего-то дневного.
Отступают жалобы без причины. — не отдельная болезнь, и когда источник опознаётся и обрабатывается, ей становится нечего выражать. Тут нужна оговорка: это не значит, что любую телесную жалобу следует списывать на привязанность. Обследоваться надо в любом случае; речь о том, что часть жалоб уходит вместе с тем, что их производило.
Многие описывают появившееся ощущение, для которого трудно подобрать слово, — что-то вроде того, что стало просторнее внутри.
Объяснение довольно приземлённое. Постоянно включённая система привязанности расходует ресурс: внимание, память, физиологию. Когда она перестаёт работать вхолостую, освобождается ровно то, что на неё уходило.
Люди обычно не подозревали, сколько именно уходило, — потому что не знали другого состояния.
Стоит добавить и предостережение против обратного вывода. Отсутствие телесных изменений не означает, что работа не идёт: тело отзывается с задержкой, и у части людей эти сдвиги приходят последними, а не первыми.
Что происходит с отношениями к родителям
Отдельный вопрос, который волнует почти всех и на который у метода есть неожиданный ответ.
Ожидание обычно такое: разобравшись с привязанностью, человек либо простит родителей, либо, наоборот, окончательно предъявит им счёт.
На практике происходит третье. Вопрос теряет остроту.
Механизм прямой. Пока недостающее не получено, оно продолжает требоваться — и требуется от тех, кто должен был дать. Отсюда бесконечные попытки добиться от матери признания или от отца интереса, отсюда же обида на то, что они этого не делают.
Когда недостающее получено — пусть в образах, пусть с опозданием на тридцать лет, — требование ослабевает. И тогда становится возможным то, что раньше не получалось: увидеть родителей как людей, а не как источник того, чего не хватило.
До: «Она никогда не признает, что была неправа». Это про неё, и всё зависит от неё.
После: «Она не могла дать того, чего у неё не было. Мне это было нужно, и я нашёл, где взять». Это про вас, и зависит от вас.
Вторая формулировка не является прощением. Она вообще не про оценку — она про то, что вопрос закрыт с другой стороны.
Практически это часто выражается буднично: человек обнаруживает, что стало проще звонить матери. Не потому, что она изменилась, а потому, что от разговора больше ничего не требуется.
Отдельно стоит сказать, что метод не требует ни прощения, ни примирения. Есть ситуации, где сближение с родителем небезопасно, и никакая проработка привязанности этого не отменяет. Задача не в восстановлении отношений с ними, а в том, чтобы перестать в них нуждаться именно в этом качестве.
Что делать после
Терапия кончается, а жизнь нет. Стоит сказать, что происходит дальше и что поддерживает результат.
Результат не требует постоянного обслуживания. Это важно: — не навык, который теряется без тренировки. Модель перестроилась, и она работает сама.
Но откат под сильным стрессом нормален. Тяжёлая утрата, длительная болезнь, война — всё это может вернуть старые реакции. Это не означает, что всё было зря; это означает, что система под перегрузкой возвращается к резервному режиму.
Удерживают результат три вещи, и все они выглядят обыденно.
Отношения, в которых есть отклик. Не обязательно романтические — друзья, семья, сообщество.
Занятие, которое сам выбрал. Это работа , и она укрепляется тем, что используется.
Способность заметить откат. никуда не девается, и именно она позволяет поймать возврат старой стратегии раньше, чем он развернётся.
Не то, что вы больше не отталкиваете и не цепляетесь. Это может случаться.
А то, что вы замечаете это в процессе и знаете, что делать. Не всегда успеваете вмешаться — но видите.
Разница между человеком до и после не в отсутствии реакций, а в том, что он перестал быть их пассажиром.
И последнее, самое неочевидное: люди, прошедшие этот путь, часто обнаруживают, что у них появилось лишнее время и внимание. Отношения перестали занимать половину головы. Возникает вопрос, чем это заполнить, — и он бывает неожиданно трудным.
Это и есть , включившаяся впервые за много лет. Она не приносит с собой готовых желаний — их приходится нащупывать, и первое время это похоже не на свободу, а на растерянность.
Это хорошая проблема, но всё-таки проблема, и к ней стоит быть готовым.
Что говорят те, кто дошёл
Полезно посмотреть, как люди описывают результат сами, — потому что описания эти заметно расходятся с тем, чего они ожидали в начале.
Ожидание почти всегда одно: станет легче. Уйдёт тревога, прекратятся мучительные размышления, отношения перестанут быть источником боли.
А описывают обычно другое, и разница поучительна.
Первое — «я стал меньше об этом думать». Не «я перестал тревожиться», а именно — тема ушла с первого плана. Место, которое занимали отношения, освободилось.
Второе — «я перестал удивляться собственным реакциям». Реакции остались, но они больше не приходят из ниоткуда. У них появилась узнаваемая форма.
Третье — «мне стало проще уходить». Неожиданная формулировка, которую слышат часто. Способность уйти оттуда, где плохо, требует уверенности, что найдётся другое, — а её раньше не было.
И четвёртое — «я стал скучнее». Тоже частая формулировка, и почти всегда произносится с усмешкой. Интенсивность падает: нет ни отчаянных влюблённостей, ни катастроф, ни изматывающих примирений.
Ненадёжная привязанность даёт высокую амплитуду. Отчаяние и восторг, разрыв и воссоединение, невыносимость и облегчение — переживания сильные, и человек к ним привыкает.
Надёжность ровнее. И первое время эта ровность читается как пустота: раньше было много всего, теперь ничего особенного не происходит.
Тот, кто через это прошёл, обычно говорит, что через полгода-год ровность перестаёт ощущаться пустой и начинает ощущаться просторной. Но первые месяцы — да, скучно.
И одна вещь, которую называют реже других, потому что она приходит позже всех: исчезает вопрос «что со мной не так». Не отвечается, а именно перестаёт задаваться. Человек больше не считает себя задачей, которую надо решить.
Вторая половина протокола
Теперь то, ради чего эта глава существует.
Полный вариант медитации, записанный Брауном, вдвое длиннее известного. Первая половина — та, что разбиралась в двенадцатой главе: человек получает от воображаемых фигур то, чего не было.
А потом протокол разворачивается.
Человека просят представить себя самого этим родителем — рядом с ребёнком. И проиграть все пять условий заново, но уже из позиции дающего: обеспечить защиту, настроиться на внутреннее состояние, утешить, открыто радоваться, поддержать исследование.
Формулировка Брауна: стать «этим лелеющим, самоотверженным родителем, дающим род любви, который есть лучшее в человеческой любви».
Дальше идёт расширение, шаг за шагом:
Сначала на близкого человека: взять это состояние и внести его в отношения с тем, кто рядом.
Потом на трудного человека — внести то же состояние в отношения с тем, с кем было сложно, — «и заметить, как это меняет отношения».
Дальше на незнакомых: вспомнить всех, кто прошёл сегодня мимо незамеченным, и представить каждого своим ребёнком.
И наконец на всех — бесконечное поле существ, и ты как заботящийся родитель всех: «в широком охвате великой колесницы никто не оставлен позади, никто не забыт».
Последняя формулировка — прямая цитата из буддийской традиции махаяны.
Как к этому относиться
Здесь нужна та же честность, что и в предыдущей главе.
Это не проверенная психотерапия. Это созерцательная практика, встроенная автором в протокол, и она не оценивалась ни в одном исследовании.
Вторая биография Брауна, упомянутая в одиннадцатой главе, объясняет происхождение этой части: метод вырос на стыке двух традиций, и разворот наружу пришёл из созерцательной.
Знать это стоит, чтобы не принимать одно за другое. Первая половина опирается на и данные нейровизуализации. Вторая опирается на многовековую практику, которая может быть очень ценной и при этом не является клиническим методом.
Но у неё есть внутренняя логика, и она согласуется со всем остальным в книге.
существует для того, чтобы человек мог получать заботу и — во второй половине жизни — давать её. Восстановленная способность привязываться логично разворачивается наружу: сначала внутрь, потом от себя.
И тут появляется деталь, которая связывает всё воедино. Помните таблицу навыков из одиннадцатой главы, где верхние уровни звучали не по-клинически? «Признание взаимозависимости», «формулирование предельных смыслов», «прямое непредставленческое осознание более широкой реальности».
Вторая половина протокола — это и есть практика тех самых верхних уровней. Не совпадение, а замысел.
Сколько людей доходит
Честный вопрос, на который стоит ответить прежде, чем говорить о результате.
Точных цифр нет — это надо сказать прямо. Пилотные исследования сообщают, что дошли все участники, но в пилот попадают именно те, кто согласился на многолетнюю работу и не бросил. Те, кто отсеялся, в статистику не вошли.
Что известно про отсев из клинического опыта:
чаще всех прекращает на ранних этапах. Причина разбиралась в тринадцатой главе: обращение за помощью противоречит самой стратегии, а первые месяцы приносят не облегчение, а тоску и токсический стыд.
чаще прерывает в тревожной фазе. Ровно там, где становится хуже, а объяснения этому никто не дал.
Тревожный тип доходит чаще остальных — он и приходит по своей воле, и переносит долгую работу легче, потому что регулярные встречи сами по себе дают то, чего ему не хватает.
Два места, где люди бросают, известны заранее. Оба выглядят как доказательство, что не работает. Оба на самом деле означают обратное.
Знание об этом — не утешение, а рабочий инструмент. Человек, предупреждённый, что на четвёртом месяце станет тоскливее, переживает четвёртый месяц иначе, чем человек, для которого это неожиданность.
Что передаётся дальше
Есть измерение результата, которое обычно остаётся за кадром, — то, что достаётся следующему поколению.
Первая и седьмая главы уже приводили эту цифру: совпадение классификации родителя и ребёнка — около семи случаев из десяти, причём измерение делается заранее. И повторные исследования показали, что цепочка рвётся: женщины с , прошедшие десять-двенадцать сессий работы, значимо чаще растили надёжно привязанных детей.
Из этого следует вещь, которая многих удивляет своей прямотой.
Работа с собственной привязанностью — это не только про себя. Она меняет то, что получит ребёнок, — причём не через воспитательные приёмы, а через способность замечать его состояние и откликаться на него.
Чтобы отражать состояние ребёнка, надо его различать. Чтобы различать чужое, надо уметь различать своё.
Родитель, у которого выстроилась метакогниция, видит, что ребёнок устал, а не «плохо себя ведёт». И отвечает на усталость.
Это не воспитательная техника. Это следствие того, что у него появилась карта, которой раньше не было.
Оговорка, необходимая для честности. Из этого не следует, что человек с ненадёжной привязанностью обязательно передаст её ребёнку. Семь из десяти — не десять из десяти, и вторая , о которой шла речь в шестой главе, может закрыть многое.
И не следует, что надо срочно всё исправить до рождения детей. Работа идёт годами, дети появляются когда появляются, и привязанность формируется не только в первые два года — а значит меняться она может и параллельно с тем, как растёт ребёнок.
Существенно здесь одно: то, что передаётся дальше, — это не знание о привязанности, а . Ребёнку достаётся не то, что родитель понял про себя, а то, замечает ли этот родитель, когда ему плохо.
Чем всё кончается
Собирая книгу воедино, стоит вернуться к тому, с чего она началась.
Книга началась с детей, умиравших в приютах при безупречном уходе, — тех, у кого было всё, кроме единственного, что оказалось необходимым: кого-то, к кому можно вернуться и от кого можно отойти.
Всё, что было дальше — сто лет исследований, , интервью с оценкой связности речи, три столпа, воображаемые родители, — про одну и ту же вещь: что человек получает от того, что рядом кто-то был, и можно ли это восстановить, если не было.
Ответ на вторую половину вопроса пока неполный. Метод не доказан, специалистов мало, а понимание само по себе ничего не чинит.
Но одно установлено надёжно, и это, пожалуй, главное, что стоит унести.
Тип привязанности — не свойство характера и не приговор. Это конфигурация, у которой есть происхождение, механика и, следовательно, обратный ход. Люди действительно переходят от ненадёжной привязанности к надёжной. Это называется , и слово «заработанная» здесь точное: она достаётся работой, а не пониманием.
Браун заканчивал свою запись фразой, которая для клинического психолога звучит неожиданно легкомысленно, а после всей этой книги — довольно точно:
Никогда не поздно иметь счастливое детство.
Новые слова этой главы
- Чем отличается от врождённой?
- Три места, в которых должны проявиться изменения. Какое из них главное и почему?
- Почему меняется не только поведение в отношениях, но и то, кто кажется интересным?
- В чём состоит вторая половина протокола и куда она расширяется?
- Почему эту часть нельзя считать проверенной психотерапией?
- Как вторая половина связана с верхними уровнями таблицы навыков?