Новорождённый не привязан ни к кому.
Это звучит неправильно, но так и есть. В первые недели младенец одинаково охотно успокаивается на руках матери, отца, бабушки и медсестры. Он различает голоса и запахи — но не предпочитает. Оставьте его с незнакомым человеком в две недели, и он не заметит подмены.
Оставьте того же ребёнка с незнакомым человеком в девять месяцев, и начнётся катастрофа.
Между этими двумя точками что-то произошло, причём произошло не постепенно, а скачками. Привязанность не наливается ровно, как вода в стакан. Она собирается ступенями, и на каждой ступени работает своя механика.
Фаза первая: ноль-три месяца
Младенец в первые месяцы устроен так, чтобы притягивать любого взрослого.
Он смотрит в лицо дольше, чем на любой другой предмет. Реагирует на высокий голос сильнее, чем на низкий. Хватает палец, вложенный в ладонь. К шести неделям начинает улыбаться в ответ на лицо — и улыбка эта работает как крючок: взрослый, которому улыбнулся младенец, наклоняется ближе и начинает говорить с ним нелепым высоким голосом, сам того не решая.
Всё это — сигналы без адресата. Ребёнок не зовёт конкретного человека, он зовёт вообще. Логика простая: на этой стадии ему нужно, чтобы рядом оказался хоть кто-нибудь, а разбираться, кто именно надёжен, ещё нечем.
Но одновременно идёт то, что решит всё остальное. Ребёнок накапливает опыт: подаёшь сигнал — что происходит. И здесь важно не то, приходят ли к нему, а то, как приходят.
Контингентная отзывчивость (contingent responsiveness) — отклик, связанный именно с этим сигналом и приходящий достаточно быстро, чтобы ребёнок мог их соединить. Не просто «взяли на руки», а «взяли на руки, потому что я закричал, и почти сразу».
Слово «контингентная» означает «зависящая от». Отклик должен зависеть от сигнала — и по времени, и по содержанию.
Взрослому кажется, что главное — прийти. На самом деле главное — прийти на это. Ребёнок, которого берут на руки регулярно, но безотносительно к его крику, получает столько же телесного контакта, сколько и другой, — и при этом не выучивает связи между своим сигналом и результатом. Отклик есть, а зависимости нет.
Ровно это выучивает младенец при неконтингентном отклике: сигналы не связаны с последствиями. Мир не то чтобы плох — он не поддаётся управлению.
Отсюда первое неочевидное следствие: избыток заботы не заменяет её точности. Ребёнок, которого хватают на руки постоянно, не различая, голоден он, испуган или хочет спать, оказывается в том же положении, что и недополучающий, — он тоже не выучивает связь.
Фаза вторая: три-семь месяцев
Примерно к трём месяцам сигналы становятся адресными.
Ребёнок начинает улыбаться знакомому взрослому шире, чем чужому. Успокаивается на руках у матери быстрее, чем у гостя. Появляется предпочтение — но не протест: если мать выйдет, он не заплачет. Он просто выберет её, когда обе доступны.
В это время разворачивается самое красивое, что есть в раннем взаимодействии.
Аффективная синхронизация (affective synchrony) — совпадение состояний взрослого и ребёнка в диалоге без слов: взгляд, мимика, голос, ритм. Один подхватывает, другой отвечает, оба сходятся в одном темпе.
Если снять на видео мать с трёхмесячным младенцем и разложить по кадрам, видно почти танец. Она наклоняется — он оживляется. Он отводит взгляд — она замолкает и ждёт. Он поворачивается обратно — она снова включается, чуть тише, чем в прошлый раз. Ни один из них этого не планирует.
Отдельная часть этого танца — то, что взрослый делает с лицом.
Отзеркаливание (mirroring) — взрослый повторяет выражение ребёнка, но в преувеличенном и смягчённом виде: ребёнок скривился — взрослый делает утрированно печальное лицо и говорит «о-о-о, что случи-и-илось».
Преувеличение здесь не глупость и не сюсюканье. Оно решает конкретную задачу. Если бы взрослый просто скопировал испуг ребёнка один в один, ребёнок увидел бы, что взрослому тоже страшно, и испугался сильнее. Утрированное, чуть театральное отражение показывает другое: «я вижу твоё чувство, и оно меня не накрывает».
Отсюда следствие, которое понадобится в разговоре о терапии: ребёнок узнаёт, что́ он чувствует, снаружи. Не изнутри. Он переживает какое-то состояние, видит его отражённым на лице взрослого, и постепенно склеивает одно с другим. Взрослый работает зеркалом, без которого себя не разглядеть.
Две минуты неподвижного лица
Что происходит, когда зеркала нет, показал жёсткий и знаменитый эксперимент — его придумал Эдвард Троник в семидесятые.
Мать играет с младенцем как обычно: наклоняется, говорит, отвечает на его движения. Потом по сигналу экспериментатора отворачивается на секунду — и поворачивается обратно уже с неподвижным лицом. Она физически здесь, смотрит на ребёнка, но не отвечает ничем. Ни мимикой, ни голосом.
Дальше разворачивается последовательность, одинаковая почти у всех детей.
Первые секунд двадцать ребёнок ведёт себя так, будто произошёл сбой связи: улыбается ярче, показывает пальцем, гулит громче — то есть удваивает сигнал. Он не считает, что мать исчезла; он считает, что она не расслышала.
Потом наступает пауза. Ребёнок отводит взгляд, обмякает, снова смотрит — и делает ещё одну попытку, слабее прежней.
Примерно к минуте попытки прекращаются, и начинается крик. Не призывный, а отчаянный: ребёнок выгибается, отворачивается всем телом, пытается вырваться из кресла.
К двум минутам он сжимается и затихает. Смотрит в сторону, обхватывает себя, раскачивается — то же самое, что делали обезьянки Харлоу без тканевой матери.
Двух минут неподвижного лица достаточно, чтобы младенец прошёл путь от призыва к отказу от призыва.
Когда матери разрешают снова включиться, ребёнок восстанавливается за несколько десятков секунд — но не мгновенно: сначала отворачивается, потом даёт себя вернуть.
Смысл эксперимента не в том, что двухминутное отсутствие отклика вредно. Разовые сбои случаются у всех, и хорошая пара умеет их чинить. Смысл в другом: это модель того, что происходит с ребёнком, у которого лицо взрослого всегда такое — при депрессии матери, при её погружённости в собственное горе, при зависимости. Тогда сокращение до нуля происходит не за две минуты, а за месяцы, и обратно уже никто не включается.
Фаза третья: семь месяцев — три года
Здесь происходит перелом, ради которого написана вся эта глава.
Ребёнок начинает ползать, а потом ходить — и впервые может сам увеличить расстояние до взрослого. Одновременно появляются две вещи, которых раньше не было: страх чужих и протест при разлуке. Тот самый девятимесячный, который закатывает скандал, когда мать выходит из комнаты.
Меняется и сам . Раньше ребёнок мог только звать и ждать, теперь он способен добраться сам — и потому впервые обнаруживает, что расстояние можно регулировать с обеих сторон.
Родителям кажется, что ребёнок стал хуже. На самом деле он стал сложнее: у него появилась цель, которую он способен удерживать и защищать.
И в это же время, между двенадцатым и двадцатым месяцем, складывается — обобщение всего накопленного опыта откликов.
Вместе с ней настраивается то, что будет работать всю жизнь.
Регуляция возбуждения (arousal regulation) — способность возвращаться в спокойное состояние после того, как разволновался. У младенца её нет: он умеет только разгоняться, а тормозить за него должен взрослый.
Механика тут физиологическая, а не воспитательная. Младенец пугается — сердце частит, дыхание сбивается, гормоны стресса растут, и сам он с этим ничего сделать не может. Приходит взрослый, берёт на руки, и происходит подстройка: ритм дыхания взрослого, его голос и сердцебиение постепенно затягивают ребёнка обратно в спокойный диапазон. Раз за разом, тысячи раз.
Через несколько лет ребёнок начинает делать это сам — но делает он это тем механизмом, который вырастил снаружи. Способность себя успокаивать не появляется изнутри. Она интернализуется, то есть переносится внутрь из повторённого опыта.
Что-то пошло не так — резкое сообщение, неприятный разговор, отказ. И дальше два сценария.
В первом внутри поднимается волна, ты сидишь с ней двадцать минут, потом она спадает, и ты возвращаешься к делам. Неприятно, но проходит.
Во втором волна не спадает. Через час всё ещё крутится в голове, через три ты проверяешь телефон в двадцатый раз, к вечеру не можешь заснуть. Или наоборот — тебя отключает целиком: пусто, ничего не чувствуешь, ничего не хочется, и это тоже длится сутками.
Разница между этими сценариями — не сила воли. Это работа механизма, который настраивался, когда тебе было полтора года.
Роль отца
Отдельный вопрос, который в популярных пересказах теории привязанности обычно пропадает: всё это про мать или про любого взрослого?
Ранние работы говорили в основном о матери, и это создало устойчивое искажение. Боулби писал о , а читали как «мать» — отчасти потому, что в сороковые годы в западных семьях отец с младенцем почти не взаимодействовал.
Дальнейшие исследования показали, что ребёнок строит отдельные привязанности к разным взрослым, и они не обязаны совпадать. Ребёнок может быть надёжно привязан к отцу и ненадёжно к матери.
Обнаружилось и различие в том, что каждый родитель обычно даёт. Мать в среднем больше времени проводит в утешении и уходе — то есть в роли . Отец в среднем больше — в игре, физической возне, поощрении риска, то есть в роли надёжной базы.
Это статистическая закономерность, а не закон: роли распределяются по тому, кто чем занимается, а не по полу.
Часто она складывается так: с матерью всё было в порядке, утешали и откликались. А отец был физически или эмоционально отсутствующим.
Гавань есть, базы нет. Человек умеет получать утешение и не умеет опираться, чтобы отходить.
Изнутри это ощущается как «в целом всё нормально, только чего-то не хватает» — и именно эта незакрытая нехватка делает человека уязвимым.
Фаза четвёртая: после трёх лет
Последняя ступень отличается от предыдущих качественно.
Целекорректируемое партнёрство (goal-corrected partnership) — способность учитывать, что у взрослого есть свои планы и причины, и договариваться с ними, а не просто добиваться своего.
Трёхлетка, в отличие от годовалого, может понять: мама уходит на работу и вернётся вечером. Он всё ещё расстроен, но он больше не в панике, потому что в его голове теперь помещается не только собственная потребность, но и чужое намерение. Из этого вырастает переговорная способность: подождать, обменять, попросить иначе.
Дальше эта конструкция не заканчивается, а перестраивается.
Школьные годы
Главной фигурой остаётся родитель, но появляется способность выдерживать долгие разлуки — школьный день, лагерь, ночёвка у друга. Меняется и то, зачем ребёнок обращается: если раньше он звал, чтобы его взяли на руки, то теперь — чтобы рассказать. Привязанность из телесной становится разговорной.
Здесь же появляется важный признак, по которому потом будут различать типы: готовность делиться неудачей.
Первый приходит домой и говорит об этом сам, до того как спросят. Не потому, что смелый, — просто ему не приходит в голову, что об этом можно не говорить.
Второй прячет дневник. Причём часто в семье, где за двойки не наказывают: дело не в страхе наказания, а в том, что обращение в трудную минуту не входит в его репертуар. Он не решает промолчать — он не рассматривает вариант рассказать.
Третий рассказывает сразу, но не про двойку, а про то, какая учительница несправедливая, и как ему было обидно, и что она к нему придирается. Двойка тонет в отношениях. Он получает утешение, но не помощь с математикой.
Что происходит, когда фигура меняется
Отдельный вопрос, который обычно проскакивают: а если взрослый исчезает или заменяется другим?
Ответ зависит от того, есть ли замена и насколько она устойчива.
Развод сам по себе привязанность не ломает — исследования это показывают довольно уверенно. Ломает другое: если после развода оставшийся родитель проваливается в собственное состояние и перестаёт откликаться, если ребёнок оказывается втянут в конфликт как посредник, если фигуры сменяют друг друга.
Ключевой параметр — непрерывность отклика, а не состав семьи.
Приёмный ребёнок, попавший в семью в полтора года, может выстроить надёжную привязанность к приёмным родителям. Ребёнок, оставшийся с обоими биологическими родителями, которые заняты войной друг с другом, может её не выстроить.
Худший вариант — вереница фигур: несколько нянь, потом бабушка, потом снова мать, потом отчим. Каждая по отдельности может быть неплохой. Проблема в том, что ребёнок каждый раз начинает строить связь заново и каждый раз обнаруживает, что она кончилась. Из повторения складывается обобщение: связи не длятся. Это одна из дорог к — не через жестокость, а через прерывистость.
Подростковый возраст
Привязанность начинает переезжать на сверстников. Родителям это кажется бунтом и потерей, а на самом деле повторяет ту же логику, что была в год: сначала , потом отход от неё.
Подросток, который грубит матери и запирается в комнате, чаще всего делает то же самое, что годовалый, отбегающий к горке. Разница только в масштабе отхода. И работает это по тому же правилу: чем надёжнее база, тем дальше и спокойнее отход. Подростки, у которых дома неспокойно, отделяются либо резче, чем нужно, либо не отделяются вовсе.
Перестройка идёт неровно и занимает годы. Сверстники берут на себя функцию базы раньше, чем функцию : обсуждать с друзьями будущее подросток начинает задолго до того, как решится показать им, что ему плохо.
Взрослые отношения
Наконец система встаёт на своё окончательное место. Партнёр становится одновременно и надёжной базой, причём переключение между этими ролями и есть то, что называют хорошими отношениями: сегодня он тот, к кому приходят с бедой, завтра — тот, кто говорит «делай, у тебя получится».
Отсюда объясняется то, что иначе кажется преувеличением. Расставание переживается физически — не спится, не естся, тело в постоянной готовности. Это не метафора и не слабость характера. Это система, которая с девяти месяцев отвечает за ощущение, что мир держится, обнаружила, что недоступна, и включилась на полную. Она не умеет отличать «человек ушёл насовсем» от «человек потерялся и его надо звать», и потому продолжает звать.
Той же логикой объясняется, почему после расставания тянет написать именно тому, кто причинил боль. Разумной эта тяга не выглядит. Но не занимается разумностью: для неё существует один способ прекратить тревогу — восстановить близость с фигурой привязанности. Даже если именно эта фигура тревогу и вызвала.
Пять условий
Собирая всё, что происходит на этих фазах, авторы вывели список из пяти условий, при которых складывается . Он понадобится в четвёртой части — по нему построен весь протокол работы с образами, — но осмысленнее увидеть его здесь, где видно, откуда каждое берётся.
Условия парные: с одной стороны переживание ребёнка, с другой — поведение взрослого, которое его создаёт.
Первое — ощущение безопасности, и создаёт его защита: взрослый последовательно защищает ребёнка от опасности, от чужой агрессии, от того, с чем тот не справляется сам. Второе — ощущение, что тебя видят и знают, и создаёт его настройка, причём настройка не на поведение, а на внутреннее состояние: не «он капризничает», а «ему страшно». Именно из этого условия вырастают самооценка, представление о себе и способность различать собственные состояния, к которой мы вернёмся в девятой главе. Третье — утешенность, и создаёт её успокоение: взрослый раз за разом возвращает ребёнка в спокойный диапазон, и отсюда берётся регуляция возбуждения. Четвёртое — ощущение собственной ценности, и создаётся оно выраженной радостью: взрослый открыто радуется ребёнку, причём не тому, что тот сделал, а тому, что он есть. Пятое — поддержка исследования, то есть поощрение отходить, пробовать, интересоваться миром; отсюда вырастает то, что авторы называют развитием «лучшего я».
Первые четыре — про то, как взрослый обращается к ребёнку. Пятое — про то, как он его отпускает.
Это и есть самое трудное для родителя, у которого своя привязанность ненадёжна. Утешать и радоваться могут почти все. Спокойно отпустить — гораздо меньше.
Полезно проверить этот список на себе. Не в смысле «было или не было» — память сюда не достаёт, — а в смысле, какое из пяти вызывает больше всего сопротивления, когда представляешь его адресованным себе. Обычно это и есть то, чего не хватало.
Что происходит в мозге
Стоит сказать про биологическую сторону, потому что без неё все разговоры о «формате записи» остаются метафорой.
Мозг младенца строится под опыт. К рождению нейронных связей избыток, дальше идёт отбор: используемые укрепляются, неиспользуемые отмирают. Повторяющийся опыт первых лет, таким образом, буквально формирует устройство, а не просто откладывается в нём.
Регуляция стресса при этом настраивается снаружи. Собственных тормозов у младенца нет: гормоны стресса при длительном крике растут и сами не снижаются — их снижает присутствие взрослого. Повторённое раз за разом, это задаёт рабочий диапазон системы на будущее, а при хронической нехватке отклика диапазон устанавливается смещённым: либо постоянно повышенным, либо, наоборот, притупленным.
Наконец, правое полушарие созревает раньше левого. Оно занято обработкой лиц, интонаций, телесных ощущений — эмоциональной стороной опыта, — тогда как речевые зоны левого полушария активно развиваются позже. Отсюда и та самая разница форматов, о которой шла речь в первой главе: опыт первых двух лет обрабатывается системой, устроенной иначе, чем та, которой человек потом думает и говорит. не метафора, а следствие сроков созревания.
Утверждение «правое полушарие эмоциональное, левое рациональное» — упрощение до неправды. Оба полушария участвуют во всём.
Точное утверждение скромнее: сроки созревания разные, и системы, отвечающие за телесно-эмоциональную обработку, включаются в работу раньше речевых. Этого достаточно для вывода о разнице форматов, и большего утверждать не нужно.
Полезно помнить, что нейробиология здесь не доказывает метод — она объясняет, почему разговор не достаёт до модели. Это разные утверждения, и второе гораздо скромнее первого.
Второй родитель и остальные
До сих пор мы говорили так, будто одна. На деле их обычно несколько, и устройство этой множественности объясняет многое.
Привязанность к каждому взрослому строится отдельно, и это не усреднение: у каждой связи своя история откликов и своя настройка, так что ребёнок может быть надёжно привязан к матери и ненадёжно к отцу или наоборот. При этом фигуры выстраиваются в иерархию — при настоящей тревоге ребёнок бежит не к любому доступному взрослому, а к тому, кто занимает первое место. Иерархия эта довольно устойчива и, что важно, не совпадает автоматически с тем, кто больше времени проводит рядом: становится тот, кто откликается, а не тот, кто кормит и одевает. Отсюда бабушка, няня, старшая сестра или воспитательница могут занять место выше родителя — и занимают его регулярно.
Родитель, проводящий с ребёнком два часа в день, может оказаться выше в иерархии, чем тот, кто рядом постоянно.
Это не про количество и не про справедливость. Система настраивается по тому, срабатывает ли обращение, — а два часа с точными откликами дают больше срабатываний, чем целый день рядом с человеком, до которого сигнал не доходит.
Что, между прочим, не оправдание для отсутствующего родителя. Два часа должны быть именно такими.
Практическая ценность этого устройства — в том, что оно даёт запас прочности. Одной работающей связи достаточно, чтобы модель «на меня откликаются» существовала вообще. Ребёнок, у которого не сложилось с матерью, но сложилось с отцом или бабушкой, оказывается заметно устойчивее того, у кого не сложилось ни с кем.
Отсюда же и то, что видно во взрослых воспоминаниях. У людей с тяжёлым детством, вышедших из него относительно целыми, почти всегда находится один человек — не обязательно родственник, иногда учитель или сосед, — который отвечал.
И обратное следствие, менее приятное. Если такой фигуры не было ни одной, дело не в том, что «не повезло с матерью». Дело в том, что не сработала вся конструкция целиком, — и это, как мы увидим в шестой главе, различие с большими последствиями.
Что бывает, когда фаза пропущена
Разберём подробнее, что именно не достраивается, если конкретная фаза прошла без нужного отклика. Это полезно, потому что взрослые проявления довольно точно указывают на место сбоя.
Сбой на первой фазе — это несложившаяся контингентная отзывчивость, то есть отсутствие связи между собственным сигналом и результатом. Во взрослом возрасте она проявляется ощущением, что от твоих действий мало что зависит: не выученной беспомощностью в клиническом смысле, а чем-то более тонким — трудно поверить, что если попросить, то получишь.
Сбой на второй фазе — это отзеркаливание и аффективная синхронизация, которых не хватило, и не достроилась карта внутренних состояний. Взрослое проявление узнаваемое: невозможность назвать, что чувствуешь, часто в паре с телесными жалобами, потому что тело говорит за неназванное.
Сбой на третьей фазе — это , а значит, неспособность возвращаться в спокойное состояние. Наружу это выходит либо разгоном, который не тормозится сам, либо, наоборот, приглушённостью до полного отсутствия реакции.
Сбой на четвёртой фазе — это целекорректируемое партнёрство, то есть отсутствующее представление о том, что у другого есть свои причины. Конфликты у такого взрослого идут по схеме «кто прав», договориться трудно, а чужой отказ читается как отвержение.
Но точка входа обычно узнаваема. Если из четырёх описаний одно откликается сильнее прочих — скорее всего, это оно.
И практическая ценность здесь конкретная: работа начинается с самой ранней задетой фазы, а не с той, которая громче болит. Пытаться учить человека договариваться, когда у него не построена регуляция возбуждения, — то же, что учить бегать до того, как он встал.
Сколько нужно откликов
Резонный вопрос, который редко задают вслух: а какая доля попаданий требуется? Должен ли родитель откликаться правильно всегда?
Ответ утешительнее ожидаемого. Наблюдения за парами мать — младенец дают цифру порядка трети. Примерно в трети случаев взрослый попадает точно в состояние ребёнка. Остальные две трети — промахи, задержки, неверные догадки, отвлечения.
И этой трети хватает.
Более того, есть основания думать, что стопроцентное попадание было бы хуже. Причина в том, что́ ребёнок вообще должен выучить.
Он учится не тому, что его всегда понимают, — такого мира не существует, и модель, построенная на этом ожидании, разбилась бы при первом столкновении с жизнью. Он учится другому: сигнал стоит подавать, потому что достаточно часто это срабатывает; а когда не срабатывает, это чинится.
В первой мать угадывает состояние ребёнка каждый раз, мгновенно и точно. Ребёнку не приходится ни повторять сигнал, ни ждать, ни переживать несовпадение.
Во второй она угадывает часто, но не всегда. Иногда приносит бутылочку, когда ребёнок хотел на руки, замечает ошибку и исправляет.
Второй ребёнок получает то, чего не получает первый: опыт того, что несовпадение переживаемо и поправимо. Первый выйдет в мир без этого навыка — и первое же непонимание станет для него событием.
Отсюда важное для родителей и полезное всем остальным: достаточно хорошо — это техническое условие, а не утешение для уставших. Речь идёт не о снисхождении к несовершенству, а о том, что несовершенство входит в устройство: чинить разрывы можно только там, где они случаются.
Ровно та же логика позже проступит в терапии — и в десятой главе окажется, что безошибочный терапевт был бы плохим терапевтом по той же самой причине.
Есть и обратная сторона, о которой стоит сказать. Треть — это порог, а не пожелание. Ниже него ребёнок выучивает противоположное: связи между сигналом и результатом нет. И тогда разумной становится другая стратегия — либо усиливать сигнал до предела, либо перестать его подавать.
Почему это нельзя наверстать просто так
Теперь можно ответить на вопрос, который логично возникает: если всё дело в опыте, почему нельзя добрать недостающее позже? Найти хорошего партнёра, хорошего друга, хорошего терапевта — и получить всё то же самое, только в тридцать.
Отчасти можно. Но есть три препятствия, и все они следуют из того, что мы разобрали.
Первое: окно. Каждая фаза настраивала что-то на основе того, что уже было настроено. строилась поверх контингентной отзывчивости, целекорректируемое партнёрство — поверх регуляции. Пропущенная ступень не остаётся пустой ячейкой, которую можно потом заполнить: на её месте выросло что-то другое, приспособленное к нехватке.
Второе: формат. Всё, что описано в этой главе, записывалось без слов — в ощущениях, ритмах, мышечных реакциях. Взрослые отношения по большей части словесны. Разговор идёт по одному каналу, а модель лежит в другом.
Третье, и самое неприятное: сама модель мешает. Человек, у которого не сложилась , не верит откликам — он их не замечает или объясняет иначе. Ему можно откликаться годами; фильтр стоит раньше, чем доходит опыт.
Именно на эти три препятствия и отвечает метод, ради которого написана книга. Он не пытается уговорить модель. Он воспроизводит недостающие фазы в том формате, в котором они записывались изначально.
Но до этого нужно понять, какие именно варианты нехватки бывают. Их четыре, и следующая глава — про то, как отличить их друг от друга.
Новые слова этой главы
- Чем отличается от простого «взяли на руки»? Почему избыток заботы её не заменяет?
- Зачем взрослый преувеличивает выражение лица, отражая чувство ребёнка, — что было бы, если бы он скопировал его точно?
- Что такое и почему это не сила воли?
- Как называется способность учитывать чужие намерения, а не только свою потребность?
- Три препятствия мешают добрать недостающее во взрослом возрасте. Назовите их.