В 1985 году Мэри Мейн, работавшая с Эйнсворт, столкнулась с задачей, которая выглядела неразрешимой.
прекрасно работала для годовалых. Но взрослого не оставишь в комнате с незнакомцем — он просто подождёт и не расстроится. Наблюдать за взрослым в реальных отношениях можно, но это годы работы на одного человека, и результат зависит от того, кто попался в партнёры.
Нужен был способ проверить взрослого за час.
Ошибка, которую совершают все
Очевидное решение — спросить.
Составить опросник: «легко ли вам полагаться на других», «боитесь ли вы, что вас бросят», «комфортно ли вам в близости». Посчитать баллы, получить тип. Быстро, дёшево, масштабируемо.
Такие опросники существуют и их десятки. Проблема в том, что они меряют не то, что нужно.
Представьте, что вы хотите узнать, боится ли человек высоты. Можно спросить: «боитесь ли вы высоты?» А можно вывести его на стеклянный пол на двадцатом этаже и посмотреть.
Первый способ даёт мнение человека о себе. Второй — реакцию. Обычно они совпадают, но именно там, где не совпадают, и находится всё интересное. Человек, который годами убеждал себя, что высота его не пугает, ответит на вопрос отрицательно совершенно искренне — и замрёт на стекле.
Мейн нужен был стеклянный пол для привязанности.
Что она придумала
Интервью о привязанности взрослого, или AAI (Adult Attachment Interview) — часовой структурированный разговор о детстве. Двадцать вопросов, задаваемых в фиксированном порядке, с записью на диктофон и последующей дословной расшифровкой.
Вопросы на первый взгляд обычные. Опишите отношения с матерью пятью прилагательными. Теперь по каждому приведите конкретный случай. Что вы делали, когда были расстроены? Болели? Что происходило, когда вас наказывали? Была ли в вашей жизни утрата? Как, по-вашему, детский опыт повлиял на вас сегодня?
Хитрость не в вопросах, а в том, что с ними делают.
Интервьюер держит быстрый темп и не даёт времени на подготовку ответа. Формулировки построены так, чтобы человек вспоминал, а не рассказывал заготовленное. Именно поэтому просят сначала пять прилагательных, а уже потом — примеры к каждому: обобщение достаётся из готового представления о себе, а конкретный случай приходится извлекать заново.
И вот здесь начинается главное.
Оценивают не содержание, а форму
Это самое неочевидное во всей методике, и без этого она выглядит гаданием.
Что человек рассказал — почти не важно. Тяжёлое детство не означает ненадёжной привязанности. Благополучное не означает надёжной. Люди с ужасающими историями регулярно классифицируются как надёжные, а люди с безоблачным детством — как избегающие.
Важно другое: что происходит с речью, когда человека спрашивают о привязанности.
Связность ума (coherence of mind) — способность рассказывать о собственном детском опыте связно: не терять нить, не противоречить себе, приводить примеры, соответствующие обобщениям, и укладываться в разумный объём.
Идея здесь такая. Разговор о привязанности активирует — то есть ставит человека в состояние лёгкого стресса, того самого, для которого у него давно есть стратегия. И стратегия проявляется в речи раньше, чем в содержании.
Три типичные картины.
Первая. Человек говорит: «Мама была замечательная, любящая, тёплая». Просят пример — и его нет. «Ну, она всегда была рядом». Ещё пример? «Не помню, я вообще плохо помню детство». Так пятнадцать раз подряд.
Идеализация родителя (idealization) — расхождение между сияющим обобщением и отсутствием конкретики, которая бы его подтверждала. Не ложь: человек действительно так считает и действительно не помнит.
Вместе с настойчивым «не помню» это даёт избегающую классификацию. Ответы при этом короткие: интервью с таким человеком укладывается в сорок минут вместо полутора часов.
Вторая. Человек начинает отвечать и уплывает. Путается во временах, соскальзывает на другую историю, вдруг начинает злиться на мать так, будто разговор был вчера, забывает вопрос. Речь разваливается не от нехватки материала, а от его избытка — прошлое не отделено от настоящего. Это тревожно-озабоченная классификация, и интервью может растянуться на три часа.
Третья, самая важная. Человек говорит связно и спокойно — и вдруг, дойдя до определённой темы, начинает сбоить. Переходит на настоящее время, говоря об умершем. Теряет нить посреди фразы и не возвращается. Даёт два взаимоисключающих описания одного события, не замечая противоречия. Молчит двадцать секунд.
Причём сбой привязан к конкретной теме: к смерти отца, к одному эпизоду насилия. В остальном интервью безупречно.
Это и есть — не тип, а локальный провал.
Как это звучит вживую
Абстрактно это трудно представить, поэтому вот три ответа на один и тот же вопрос. Вопрос: «Вы назвали маму заботливой. Приведите случай, который это показывает».
Двадцать секунд, обобщение повторено дважды, конкретики ноль, «не помню» без всякого дискомфорта.
Три минуты, скачки во времени, живая злость, вопрос забыт.
Конкретная сцена, соразмерный объём, обобщение и пример не противоречат друг другу, и человек спокойно называет и хорошее, и плохое.
Третий ответ — надёжная классификация. Не потому, что мать была лучше, а потому, что рассказ связный: обобщение подтверждается примером, недостатки не вытеснены, прошлое отделено от настоящего.
Как это оценивают
Расшифровку читает специально обученный человек и выставляет баллы по нескольким шкалам. Отдельно оцениваются шкалы, описывающие предполагаемое поведение родителей, отдельно — шкалы состояния ума самого рассказчика: идеализация, настойчивое «не помню», вовлекающая злость, расплывчатость речи, страх утраты, связность.
Уже из этого перечня видно, где стеклянный пол. Ни одну из этих шкал невозможно заполнить о себе: человек не знает, насколько расплывчато он говорит, и уж точно не может оценить собственную изнутри.
Обучение оценщика занимает два года и заканчивается проверкой на согласованность: два независимых специалиста должны прочитать одну расшифровку и поставить одинаковую классификацию. Дэниел Браун прошёл это обучение и провёл больше тысячи интервью.
Сама система оценки не публикуется, и это принципиально: если бы инструкция была в открытом доступе, к интервью можно было бы подготовиться. А весь метод построен ровно на том, что человек не контролирует, как ломается его речь.
Что нельзя подделать
Возражение, которое возникает почти сразу: если человек знает, как устроена оценка, разве он не подстроится? Ответит связно, приведёт примеры, покажет соразмерные чувства.
Ответ в том, что подделать можно содержание, но не форму.
Речь ломается быстрее, чем работает контроль. Интервью идёт в быстром темпе и без пауз на обдумывание. Сбои — переход на настоящее время, потеря нити, обрыв фразы — происходят раньше, чем человек успевает их заметить.
Примеры невозможно выдумать в нужном количестве. Оценщик просит конкретный случай к каждому из пяти прилагательных, потом ещё случаи, потом про болезнь, про наказание, про разлуку. Человек, у которого нет доступа к таким сценам, не наберёт их за час, даже зная, что от него хотят.
Соразмерность чувств не имитируется. Слишком гладкий рассказ о тяжёлом читается как избегание. Слишком горячий о пустяковом — как поглощённость. Попадание в середину требует, чтобы прошлое действительно было переработано.
Можно выучить текст на иностранном языке и произнести его безупречно. Но если собеседник задаст неожиданный вопрос и потребует ответа немедленно, станет ясно, знаете вы язык или заучили абзац.
Интервью устроено как непрерывная серия таких вопросов.
Отсюда, кстати, следует ещё одна причина, по которой систему оценки не публикуют. Дело не только в том, чтобы никто не подготовился, — по-настоящему подготовиться и нельзя. Дело в том, что попытки подготовиться портят данные: человек напрягается, следит за собой, и естественность речи, на которой всё держится, теряется.
Два других инструмента
AAI — золотой стандарт, но он дорог: час интервью, расшифровка, обученный оценщик. Поэтому существуют и другие.
Проективный тест привязанности, или AAP (Adult Attachment Projective Picture System) — восемь рисунков со сценами разлуки, болезни, одиночества. Человека просят рассказать, что происходит на картинке, что чувствует персонаж и чем всё кончится.
Логика та же — обход сознательного контроля. Человек рассказывает не о себе, а о персонаже, и потому не редактирует. Оценивают, появляется ли на картинке кто-то, кто поможет, справляется ли персонаж, и не проваливается ли рассказ в застревание.
Отдельный признак, который ищут в AAP:
Сегрегированные системы (segregated systems) — материал, который психика вынесла в отдельный отсек: он не связан с остальным опытом, не осмыслен и всплывает целиком. В рассказе проявляется как внезапная сцена, не вытекающая из картинки, и как невозможность закончить историю.
короче AAI и им проще пользоваться, поэтому именно он применялся в единственном исследовании, проверявшем метод трёх столпов.
Третий подход — динамико-зрелостная модель Патриции Криттенден.
Спор Криттенден с Мейн стоит понять, потому что он объясняет, откуда в интернете берутся разные списки типов.
Мейн, обнаружив дезорганизованных детей, назвала их поведение неорганизованным — то есть таким, где стратегии нет. Криттенден возразила: стратегия есть, просто сложная. Её модель учитывает степень возбуждения, влияние страха на сексуальное и агрессивное поведение и даёт больше двадцати категорий вместо четырёх.
Браун, работавший в традиции Мейн, признавал модель Криттенден более богатой и более близкой практикующим клиницистам — и всё равно ею не пользовался. Причина у него была не идейная, а инженерная: «Проблема модели Криттенден в том, что в ней слишком много категорий — этому труднее научить и труднее добиться высокой согласованности».
То есть выбор здесь не между правильным и неправильным, а между точностью и воспроизводимостью. Дробная сетка описывает человека лучше, но два специалиста чаще разойдутся в оценке. Грубая сетка теряет оттенки, но два специалиста поставят одно и то же.
Первое описание точнее. Но если попросить десять человек выбрать по нему краску, они принесут десять разных банок. По второму принесут примерно одинаковые.
Для разговора о конкретном человеке лучше первое. Для науки, где результаты надо сравнивать между лабораториями, — второе.
Почему тяжёлое детство не предсказывает тип
Это самый контринтуитивный результат за всю историю метода, и он заслуживает отдельного разбора.
Казалось бы, связь очевидна: хуже детство — хуже привязанность. Но интервью раз за разом показывает другое. Люди с ужасающими историями получают надёжную классификацию, люди с безоблачным детством — избегающую.
Объяснение в том, что оценивается не событие, а его переработанность.
Человек, у которого было тяжёлое детство и который сумел его осмыслить, рассказывает связно: помнит конкретные эпизоды, называет вещи своими именами, испытывает соразмерные чувства, видит родителей объёмно — и с их ограничениями, и с тем хорошим, что было. Прошлое отделено от настоящего.
Человек, чьё детство было благополучным, но которого никто не научил различать собственные состояния, рассказывает пусто: обобщения без примеров, «нормально» вместо описания, «не помню» на прямые вопросы.
Первый: «Он пил. Когда напивался, становился страшным — помню, как в шесть лет я сидел в шкафу и ждал, пока всё стихнет. Трезвый он был другим человеком, возил меня на рыбалку, и это я тоже помню. Долго злился на него, теперь скорее жалею — он сам вырос в аду».
Второй: «Отец? Нормальный, обычный. Работал много. Не бил, не пил. Ну а что рассказывать-то, всё было как у всех».
Первый — надёжная классификация. Второй — избегающая.
Отсюда центральное для всей книги следствие: привязанность определяется не тем, что было, а тем, как это уложилось.
Именно поэтому существует . Событий изменить нельзя, а их укладку — можно, и на этом стоит вся терапия.
Три вопроса, на которых всё ломается
Полезно знать, какие именно места интервью оказываются диагностическими, — это объясняет его устройство.
«Приведите пример». Задаётся после каждого прилагательного, и именно он вскрывает . Обобщение достаётся из готового представления о себе, конкретный случай приходится извлекать заново — и если извлекать нечего, это видно сразу.
«Что происходило, когда вы были расстроены?» Прямое обращение к . Здесь избегающий тип обычно не может вспомнить ни одного случая, когда его утешали, — не потому, что их не было, а потому, что они не записались как значимые.
«Была ли в вашей жизни утрата?» Точка, где проявляется . Человек, у которого утрата переработана, говорит о ней с грустью, но связно. У кого нет — речь ломается именно здесь: настоящее время об умершем, обрывы, молчание.
Заметьте общее у всех трёх: они не спрашивают мнения. Они создают условия, в которых стратегия проявляется сама.
Что измеряют у детей
Мы говорили про взрослых, но у детей инструменты другие, и их полезно знать — хотя бы чтобы понимать, откуда берутся цифры про раннюю привязанность.
До полутора лет — . Разобрана в первой главе. Требует лаборатории, видеозаписи и обученного оценщика; двадцать минут процедуры дают несколько часов работы по расшифровке.
Дошкольники — модификации той же процедуры, но с более долгими разлуками: годовалого расстраивает трёхминутное отсутствие, четырёхлетнего нет.
Школьный возраст — истории и картинки. Ребёнку показывают начало истории про разлуку или испуг и просят закончить. Логика та же, что у проективного теста у взрослых: обход прямого вопроса.
Подростки — интервью, близкое по устройству к взрослому.
Ни один инструмент не спрашивает ребёнка, любит ли он маму и хорошо ли ему дома. Ответ на такой вопрос известен заранее и ничего не сообщает.
Измеряют всегда одно: что человек делает, когда система привязанности активирована. У младенца это поведение при возвращении матери, у школьника — чем он заканчивает историю про разлуку, у взрослого — что происходит с речью.
Меняется способ активации. Логика не меняется никогда.
Из этого следует и практический вывод для родителей, читающих эту книгу: понять привязанность своего ребёнка по домашним наблюдениям почти невозможно — в спокойной обстановке она не проявляется. А устраивать проверки дома не нужно и вредно.
Гораздо полезнее смотреть не на ребёнка, а на себя: насколько получается замечать сигнал, понимать его правильно и отвечать вовремя.
Что даёт эта глава
Практически — почти ничего. Пройти вы не сможете: специалистов мало, стоит дорого, в России их единицы.
Но она нужна для того, чтобы понять следующую главу. Мы теперь знаем, чем измеряют по-настоящему, — и можем разобраться, почему то, чем измеряют обычно, даёт другой ответ. И почему расхождение между ними идёт не случайно, а в одну сторону.
Новые слова этой главы
- Почему в сначала просят пять прилагательных, а уже потом примеры к каждому?
- Что оценивают в расшифровке — содержание рассказа или что-то другое?
- Как выглядит и почему это не ложь?
- Чем сквозная дезорганизация отличается от в том, как она проявляется в интервью?
- Что такое сегрегированные системы и как они видны в рассказе по картинке?
- Почему систему оценки принципиально не публикуют?