Двенадцать процентов детей в исследованиях Эйнсворт не попадали ни в одну категорию.
Их записи откладывали как неклассифицируемые. Не потому, что дети вели себя как-то особенно плохо — а потому, что они вели себя никак. Не было последовательности, которую можно было бы описать.
Мэри Мейн разобрала эти записи через десять лет и обнаружила, что общее у них есть, только это общее — отсутствие стратегии.
Как выглядели эти дети при возвращении матери:
- подходили на два шага и застывали
- шли к матери спиной вперёд
- поднимали руки для объятия и одновременно отворачивались
- начинали движение и падали на пол
- замирали посреди комнаты на несколько секунд с пустым лицом
Ни одно из этих действий не является ни приближением, ни отдалением. Это сбой команды.
Неразрешимая задача
Чтобы понять, откуда это берётся, нужно сопоставить с двумя другими типами.
Избегающий и тревожный типы — это решения. Условия плохие, но задача решаемая, и у каждого ребёнка есть работающий ответ: один сворачивает сигнал, другой усиливает. Оба знают, что делать, и делают это последовательно.
возникает, когда решения не существует.
Родитель пугает. Не обязательно бьёт: он может быть непредсказуемо резким, взрывным, нависающим, слишком возбуждённым. Или — что не менее разрушительно — сам находится в ужасе и транслирует его: мать, застывающая с испуганным лицом при воспоминании о своей травме, для ребёнка так же непонятна и страшна.
И тогда включаются две программы одновременно.
гонит к родителю — потому что страшно, а при страхе идут к защитнику. Система самосохранения гонит от родителя — потому что источник страха именно он.
Обе команды сильные, обе правильные, обе отменяют друг друга. Ребёнку буквально некуда деть тело.
Ты не выберешь одно и не сделаешь оба. Ты застынешь перед дверью.
Со стороны это выглядит как нерешительность или странность. На деле это единственно возможный ответ на противоречивую инструкцию.
Пугающий и напуганный
Мейн различала два пути, и это различение важно, потому что второй путь часто не распознают.
Пугающий родитель — очевидный вариант. Агрессия, непредсказуемые вспышки, физическая или словесная жестокость, вторжение в границы.
Напуганный родитель — вариант, при котором никто ребёнка не обижает. Родитель сам живёт в непереработанном ужасе: неразрешённая утрата, собственная травма, паническое расстройство. И в моменты, когда ребёнок обращается к нему, он вдруг застывает, уходит в себя, смотрит сквозь.
Для ребёнка результат тот же. Он обращается к взрослому за успокоением и обнаруживает, что взрослый сам в состоянии, которое нужно успокаивать. Защитника нет — есть второй испуганный.
Это объясняет, почему передаётся через поколения без всякого насилия: мать с неразрешённой утратой может быть заботливой, любящей и при этом воспроизводить конфигурацию. Здесь нет ни жестокости, ни депривации в обычном смысле — есть провал в чувствительности к сигналу ровно в те моменты, когда сигнал подан.
Третий путь: прерывистость
Есть и третий вариант, о котором говорят реже, — тот самый, что упоминался во второй главе как худший сценарий смены фигур.
Здесь нет ни агрессии, ни ужаса. Есть только повторяющаяся потеря: связь строится и обрывается, строится и обрывается. Ни одно из расставаний не выглядит катастрофой, и никто не виноват.
Но обобщение складывается такое же неразрешимое, как при пугающем родителе: приближаться нужно, потому что иначе нельзя, — и приближаться нельзя, потому что дальше будет потеря. Тот же тупик, собранный из другого материала.
Что вырастает
Взрослые проявления складываются в набор, который узнаётся целиком.
Первое — переключение при близости. Главный признак. Не постоянный страх и не постоянное избегание, а смена состояний, где переключателем работает сама степень близости.
Второе — непереносимость и близости, и одиночества. Обе крайности мучительны, а середина не нащупывается.
Третье — резкие смены состояний, часто без внешнего повода — и потому непонятные самому человеку.
Четвёртое — ощущение внутренней раздробленности. Чувство, что «я разный в разных ситуациях» или что «настоящего меня нет».
И пятое — в разных степенях — от лёгкой отстранённости до провалов во времени.
Диссоциация (dissociation) — разрыв в обычно едином потоке опыта: между чувством и его осознанием, между действием и памятью о нём, между разными состояниями себя.
Логика тут прямая. Психика, которой в раннем возрасте выдали неразрешимое противоречие, научилась делать единственное, что можно сделать с несовместимым: держать это порознь. Не примирять, а разносить по отсекам.
Это те самые , которые ищут в проективном тесте: материал, вынесенный в отдельный отсек, не связанный с остальным опытом и потому не перерабатывающийся со временем. Он остаётся ровно таким, каким его туда положили.
Как это выглядит изнутри
Самое трудное в описании этого типа — то, что изнутри он не ощущается как тип. Он ощущается как отсутствие устройства вообще.
Первое: не получается собрать себя в одну версию. На работе один человек, дома другой, с родителями третий, и это не социальные роли, а ощущение, что настоящего нет ни в одной.
Второе: реакции опережают понимание. Что-то произошло внутри, поведение уже случилось, и только потом приходит вопрос, что это было.
Третье: резкие смены отношения к людям. Человек, который вчера был близким, сегодня вызывает отторжение, и наоборот. Причём каждое из состояний в свой момент кажется окончательной правдой.
Четвёртое: провалы. От лёгких — вышел из разговора и не помнишь, что говорил, — до заметных, когда пропадают часы.
Пятое: тело как отдельная территория. Ощущения приглушены или наоборот невыносимо ярки, и связи между тем, что происходит, и тем, что чувствуется, нет.
Отсюда, кстати, и высокая доля телесных жалоб при этом типе: здесь работает даже сильнее, чем при избегающем, потому что сломано не только выражение состояния, но и доступ к нему.
При нестабильности состояния меняются от событий: что-то случилось — накрыло, разрешилось — отпустило. Связь с поводом прослеживается.
Здесь переключение происходит от близости, а не от событий. Причём часто в противофазе: когда всё хорошо и человек рядом, накрывает сильнее, чем когда плохо.
Именно эта противофаза и сбивает с толку больше всего — и вас, и того, кто рядом.
И самое тяжёлое — невозможность объяснить себя. У избегающего есть версия — «я самодостаточный». У тревожного — «я чувствительный». Обе связные, обе позволяют себя предъявить.
Здесь любая версия немедленно опровергается собственным поведением. Скажешь «я закрытый» — вспомнишь, как открывался до дна. Скажешь «мне нужна близость» — вспомнишь, как сбегал от неё.
Остаётся единственное объяснение, которое ничему не противоречит: со мной что-то не так. И оно принимается за истину, потому что альтернатив не видно.
Почему это связано с самым тяжёлым
Две цифры, уже названные раньше, здесь наконец получают объяснение. Из третьей главы — доля людей с расстройством идентичности, у которых обнаруживается эта привязанность, около девяноста пяти процентов. Из шестой — у всех истцов Madonna Manor с ней развились расстройство личности, диссоциация и множественные зависимости.
Связь не случайна, и механизм понятен из устройства.
Заодно объясняется и — то, что диагнозы приходят не поодиночке, а сразу пачкой. Не потому, что человеку особенно не повезло, а потому, что у всех у них общий корень.
Отсюда же и то, что при этой конфигурации обычно даёт низкую связность ума, а проективный тест привязанности показывает сегрегированные системы: два разных инструмента упираются в одно и то же устройство.
Расстройство личности: личность собирается из последовательного опыта себя. При постоянном переключении между несовместимыми состояниями сборка не происходит — остаются части, не сшитые в целое.
— прямое следствие стратегии «держать несовместимое порознь», применённой к самому себе.
Зависимости: не построена, а состояния при этом сильные и резкие. Вещество или действие, которое надёжно переключает состояние, становится единственным работающим инструментом.
Человеку, у которого нет внутреннего механизма успокоения, предлагают перестать пользоваться единственным внешним, который у него работает.
Это как отобрать костыль, не вылечив ногу. Костыль плохой, ходить с ним неудобно и вредно — но без него человек просто ляжет.
Почему это не видно в детстве
Вопрос, который напрашивается: если конфигурация настолько тяжёлая, почему её обычно не замечают, пока человек не вырастет?
Причин три, и все они объясняют, почему помощь приходит поздно.
Во-первых, дезорганизация проявляется только при активации. В спокойном состоянии ребёнок с этим типом ведёт себя как обычный. Заклинивание видно ровно в момент, когда включается — то есть когда страшно и он идёт к взрослому. В школе, на площадке, у бабушки этого не увидеть.
Во-вторых, дети маскируют её контролем. К школьному возрасту большинство таких детей вырабатывают компенсацию: они начинают управлять взрослым, чтобы сделать его предсказуемым. Одни — заботясь о нём, ухаживая, развлекая. Другие — командуя и провоцируя. Со стороны первое выглядит как удивительная зрелость, второе как трудный характер, и ни то, ни другое не наводит на мысль о привязанности.
В-третьих, взрослый, создавший конфигурацию, обычно не жесток. Пугающий родитель может быть любящим и заботливым в остальное время — резкость приходит вспышками. Напуганный родитель вообще ничего плохого не делает. Наблюдателю со стороны не за что зацепиться.
Все умиляются. Какой чуткий, какой не по годам взрослый.
Никто не спрашивает, кто в этот момент утешает его.
Отсюда следует то, с чем взрослый человек с этим типом сталкивается постоянно: его детство не выглядит объяснением. Ни в чьих глазах, включая его собственные. Не было ни побоев, ни пьянства, ни развода — не на что показать пальцем.
А конфигурация собралась.
Контролирующие стратегии
Отдельный сюжет, который объясняет, куда девается дезорганизация к школьному возрасту и почему её потом не находят в анамнезе.
Ребёнок не может годами существовать в заклиненном состоянии — это невыносимо. К пяти-семи годам большинство таких детей вырабатывают обходной путь: если взрослый непредсказуем, надо сделать его предсказуемым. Взять управление на себя.
Мэри Мейн описала два варианта, и они противоположны по внешнему виду.
Контроль через заботу: ребёнок становится маленьким взрослым: следит за настроением родителя, развлекает, утешает, берёт на себя быт. Взрослые умиляются: какой не по годам самостоятельный.
Контроль через агрессию: ребёнок командует, дерзит, провоцирует, доводит до предсказуемой реакции. Взрослые говорят: трудный характер.
Оба варианта решают одну задачу — сделать поведение взрослого управляемым. Первый через угождение, второй через провокацию, но логика идентична: лучше плохой предсказуемый отклик, чем непредсказуемый.
Наказание неприятно, но оно понятно. Оно приходит по правилу: сделал — получил. А непонятная вспышка на ровном месте страшнее, потому что от неё нет защиты.
Дети, которых считают неуправляемыми, часто заняты ровно управлением. Просто единственным способом, который у них работает.
Взрослые следствия узнаваемы. Из первого варианта вырастает человек, который в отношениях занимает позицию опекающего — и не умеет быть тем, о ком заботятся. Из второго — тот, кто провоцирует конфликт, когда напряжение становится невыносимым, потому что определённость ссоры легче неопределённости.
И у обоих одинаково: контроль отпадает при настоящей близости. Пока отношения управляемы, стратегия работает. Как только человек становится по-настоящему важен и управлять им уже не хочется — открывается то, что было под контролем.
Отсюда парадокс, который люди с этим типом описывают чаще всего: чем лучше отношения, тем хуже им в них.
Полезно заметить и обратную сторону. Контролирующие стратегии — не поломка поверх поломки, а первое в жизни этого человека работающее решение. До них была заклиненная команда без выхода; после появилась хоть какая-то управляемость. Именно поэтому они так прочно держатся: их выгода была реальной.
И именно поэтому в работе их не отбирают. Разбирается это в шестнадцатой главе, но принцип тот же, что со всеми стратегиями: сначала должно появиться то, что заменит, и лишь потом отпадает прежнее.
Чего здесь нет
Важное уточнение, снимающее лишнюю тяжесть.
не означает, что в детстве было насилие. Пути к ней разные: пугающий родитель, напуганный родитель, прерывистость фигур. Второй и третий пути не содержат ничего, что человек мог бы вспомнить как плохое обращение.
Она не означает расстройства личности или расстройства. Связь работает в одну сторону: почти у всех с диссоциативным расстройством есть дезорганизованная привязанность; но у большинства людей с дезорганизованной привязанностью диссоциативного расстройства нет.
Она не означает, что вы сломаны навсегда. Следующая глава — о том, что с этим делают, и там есть хорошие новости, включая одну неожиданную: движение к лучшему начинается с ухудшения, и знать об этом нужно заранее.
Что даёт эта конфигурация
Раздел, который при этом типе написать труднее всего, но он необходим — иначе глава оставляет человека с ощущением, что в нём нет ничего, кроме поломки.
Преимущества здесь есть, хотя они дорого стоят.
Первое — чувствительность к неискренности. Ребёнок, выросший при непредсказуемом взрослом, годами тренировался считывать мельчайшие признаки надвигающейся перемены. Взрослый с этой историей часто замечает фальшь и напряжение раньше всех вокруг — и оказывается прав.
Второе — способность выдерживать чужие тяжёлые состояния. Люди с этим типом часто оказываются теми, к кому идут в самый плохой момент. Их не пугает то, что пугает других, — им это знакомо.
Третье — отсутствие иллюзий: представление о том, что жизнь безопасна и предсказуема, у них отсутствует. Это мешает жить спокойно и помогает не разваливаться, когда происходит плохое.
И четвёртое — глубина: способность к сильным, невыхолощенным переживаниям — оборотная сторона того, что состояния не приглушены.
Люди с этой конфигурацией часто оказываются интересными. Не «несмотря на», а во многом благодаря: жизнь, в которой нельзя опереться на автоматику, заставляет думать о вещах, о которых остальные не задумываются.
Это не компенсация и не утешительный приз. Просто цена, которую за это заплатили, была слишком высокой, и никто её не выбирал.
Задача, соответственно, не в том, чтобы это стереть, а в том, чтобы к нему добавилась опора. Чувствительность без постоянной тревоги. Глубина без разваливания.
Что видит партнёр
Взгляд со стороны здесь особенно важен, потому что именно непонимание партнёра запускает половину проблем.
Партнёр человека с живёт в состоянии, которое лучше всего описывается как невозможность понять правила. С избегающим понятно: он закрыт, надо не давить. С тревожным понятно: ему нужны подтверждения. Здесь правил нет — то, что сработало вчера, сегодня даёт обратный результат.
Типичное развитие событий: партнёр сначала старается разобраться, потом начинает ходить на цыпочках, потом либо выгорает, либо сам становится непредсказуемым в ответ.
Неделя, когда всё прекрасно и близко. Он расслабляется, начинает рассчитывать.
Потом без всякого повода холод. Он перебирает, что сделал не так, ничего не находит, спрашивает — получает «всё нормально» или раздражение.
Через несколько дней всё возвращается, и объяснений по-прежнему нет.
Через год такого он перестаёт расслабляться даже в хорошие периоды — потому что знает, чем они кончаются. И вот тогда отношения действительно портятся, причём уже с обеих сторон.
Что помогает — вещи, которые кажутся мелкими:
Первое — предсказуемость с его стороны. Не подстраиваться под колебания, а оставаться ровным. Это то же, что делает терапевт, и работает по той же причине.
Второе — не принимать переключение на свой счёт. Труднее всего и важнее всего.
Третье — не требовать объяснений в момент. Человек в переключении не может объяснить, потому что сам не понимает. Вопрос «что случилось» в этот момент только усиливает.
И четвёртое — договорённость, заключённая заранее — та самая из шестнадцатой главы, с фразой и возвращением.
И честное: партнёру тоже бывает нужна поддержка, и это не эгоизм. Жить рядом с непредсказуемостью изматывает, а признать это трудно, потому что «ему же тяжелее».
Почему это самая частая ошибка диагностики
чаще прочих получает неверные объяснения — и в кабинете, и в самопонимании. Стоит разобрать, с чем его путают.
С биполярным расстройством: смены состояний налицо, и первое, что приходит в голову, — колебания настроения. Отличие в масштабе времени и в поводе: при биполярном расстройстве фазы длятся неделями и месяцами и не привязаны к отношениям. Здесь переключение занимает часы и запускается близостью.
С пограничным расстройством личности. Здесь путаница глубже, потому что связь реальная: у большинства людей с пограничным устройством привязанность дезорганизованная. Но не наоборот — большинство людей с дезорганизованной привязанностью не имеют расстройства личности.
С «токсичностью» и манипулятивностью. Самое обидное и самое частое в бытовых объяснениях. Разбиралось в седьмой главе: манипуляция служит цели, а переключение случается в самые невыгодные для человека моменты.
С отсутствием мотивации и ленью: Провалы, потеря нити, невозможность довести начатое читаются как безволие. А это следствие того, что состояние, в котором дело начиналось, стало недоступно.
Проверочный вопрос, отсекающий большую часть путаницы: привязано ли переключение к близости?
Если да — смотрите сюда. Если состояния меняются сами по себе, безотносительно к отношениям, — скорее всего, дело в другом, и это повод обратиться к врачу, а не к книге по привязанности.
Отдельно стоит сказать, что и психиатрический диагноз — не альтернативы. Они могут быть одновременно, и наличие одного не отменяет необходимости лечить другое.
Что происходит с памятью
Отдельная область, которую стоит разобрать, потому что она объясняет много бытовых недоразумений: у этого типа своеобразно устроена память, и это следует прямо из механизма.
Мы уже говорили, что состояние, в котором что-то происходило, влияет на доступ к воспоминанию. Здесь это выражено сильнее всего: то, что запомнилось в одном состоянии, хуже достаётся из другого.
Отсюда несколько типичных явлений.
Первое — провалы, привязанные не ко времени, а к теме. Человек прекрасно помнит один период и почти не помнит другой, причём граница проходит не по годам, а по тому, что происходило.
Второе — разные версии одного события. В спокойном состоянии он рассказывает историю одним образом, в разогнанном — другим, и оба раза искренне. Со стороны это выглядит как ложь или как манипуляция.
И третье — забывание собственных обещаний и решений. Не безответственность: решение принималось в одном состоянии и в другом просто недоступно — не как забытое, а как не своё.
Вечером состоялся тяжёлый и важный разговор. Было сказано главное, приняты решения, стало легче.
Через два дня партнёр ссылается на этот разговор — и наталкивается на недоумение. Не «я передумал», а как будто разговора не было в том виде, в каком его помнит второй.
Обвинение в притворстве здесь напрашивается и почти всегда неверно. Разговор шёл в одном состоянии, и вместе с состоянием ушёл доступ.
Практических следствий два, и оба довольно приземлённых.
Первое — записывать. Не для дисциплины, а потому что запись не зависит от состояния. Договорённости, решения, важные разговоры — записанное остаётся доступным независимо от того, в каком отсеке находится человек сейчас.
Второе — не требовать от себя последовательности через воспоминание. «Соберись и вспомни, что ты решил» не работает — вспоминать нечем. Работает внешняя опора: заметка, календарь, договорённость с другим человеком.
Заметьте, что это ровно тот же принцип, который встречался в главе про тревожный тип: пока внутренний механизм не построен, проще менять устройство обстановки, чем требовать от себя работы того, чего нет.
Почему это выглядит как характер
Последнее, что стоит сказать, потому что это самое обидное свойство конфигурации.
объясняет себе своё поведение как черту: «я самодостаточный». Тревожный — как чувствительность. Оба объяснения хотя бы связные.
Дезорганизованный не может объяснить себе ничего. Его поведение непоследовательно, значит любое объяснение будет противоречить фактам. Остаётся единственный доступный вывод: со мной что-то не так.
Отсюда — характерное самоописание, которое Браун встречал у своих пациентов: не «мне тяжело», а «я такой». Причина относится не к событиям, а к себе как к свойству.
Ты не можешь объяснить это ни ему, ни себе. Потому что честное объяснение звучало бы так: «во мне включилось что-то, чего я не выбирал, и я не знаю, что это».
Вместо этого ты говоришь: «я не умею в отношения». И постепенно начинаешь в это верить.
Разница между «я такой» и «со мной произошло вот это» — не утешение. Это разница между свойством, с которым ничего не сделать, и конфигурацией, у которой есть происхождение и, следовательно, обратный ход.
Новые слова этой главы
- Почему поведение этих детей — не стратегия, а сбой команды?
- Чем напуганный родитель отличается от пугающего и почему результат тот же?
- Третий путь к этому типу не содержит ни насилия, ни страха. Какой?
- Что такое и почему она следует прямо из устройства этого типа?
- Почему при этом типе не собирается устойчивая личность?
- Почему человек с этим типом объясняет себя через «я такой», а не через «со мной было вот это»?