Боулби, придумав теорию привязанности, придумал и способ лечения. Он изложил его в одной фразе, и эта фраза пятьдесят лет была основой всей области:
Терапевт даёт пациенту надёжную базу, с которой тот может исследовать разные несчастливые и болезненные стороны своей жизни — прошлой и настоящей.
Идея понятна и убедительна. Если ненадёжная привязанность возникла из отношений, чинить её надо отношениями. Терапевт становится тем взрослым, которого не было: внимательным, устойчивым, откликающимся. Пациент получает новый опыт, опыт усваивается, старая модель заменяется новой.
У этого подхода есть название, которым мы будем пользоваться дальше.
Терапевт как хорошая фигура привязанности (therapist as good attachment figure) — подход, при котором главным лечащим фактором считается сама связь с терапевтом: пациент получает от него то, чего не получил в детстве, и это постепенно перестраивает внутреннюю рабочую модель.
Подход работает. Это надо сказать прямо, потому что дальше пойдёт критика, и её легко принять за отрицание. Исследования устойчиво показывают: качество отношений с терапевтом предсказывает результат лучше, чем метод, которым он работает. Люди действительно меняются от того, что кто-то был с ними внимателен несколько лет подряд.
Проблема не в том, что подход не работает. Проблема в том, насколько медленно он работает и как часто останавливается на полпути.
Три ограничения
Эллиотт формулирует три причины, и они не равнозначны: первые две очевидны, третья решает всё.
Мало времени
Пятьдесят минут раз в неделю — это меньше одного процента бодрствования пациента.
Всё остальное время он живёт в мире, где действует старая модель, и модель эта продолжает подтверждаться: он выбирает знакомых по типу людей, реагирует привычно, получает привычный отклик.
Прогресс будет. Через пять лет ты, возможно, заговоришь. Но никто не назовёт такой темп хорошим, и большинство бросит раньше.
Аргумент простой, но он объясняет только медленность, а не остановки.
Заодно отсюда видно, почему требует лет: она набирается не глубиной отдельных встреч, а числом случаев, в которых обращение сработало, — тем же способом, каким когда-то работала контингентная отзывчивость.
Терапевт — человек
Второе ограничение неудобное, и в учебниках его обычно смягчают.
Терапевт не может быть идеальной , потому что у него есть собственная привязанность, собственная усталость и собственный плохой день. Он бывает не в форме, отвлекается, реагирует на пациента своими паттернами.
Это нормально и даже полезно — сбои в контакте и их починка сами по себе лечебны, ребёнок в надёжной паре тоже переживает сбои и восстановления. Но рассчитывать, что за пятьдесят минут еженедельно человек будет стабильно выдавать то, чего родители не выдали за годы, нереалистично.
Не тот формат отношений
Третье ограничение — то, ради которого написана эта глава. Оно не про количество и не про качество, а про вид получаемого опыта.
, которую надо изменить, — это модель отношений ребёнка со взрослым. Она сложилась между двенадцатым и двадцатым месяцем, когда пациент был маленьким, беспомощным и полностью зависимым.
А в кабинете сидят двое взрослых.
Даже если терапевт безупречен, пациент получает опыт отношений взрослого со взрослым. Этот опыт тоже усваивается и тоже создаёт — хорошую. Но это другая модель, из другой категории.
Эллиотт формулирует это так: новая модель не заменяет старую, а сосуществует с ней.
Потом он выходит из кабинета и начинает встречаться с кем-то. И там всё по-прежнему: та же тревога, то же отталкивание, те же сценарии.
Он пересказывает это терапевту, они разбирают, он всё понимает. На следующей неделе повторяется.
Именно это ощущение — «в терапии я один человек, а в жизни другой» — и есть проявление сосуществования двух моделей. Хорошая модель работает там, где сформировалась: в кабинете, со взрослым, в безопасных условиях. Старая продолжает работать там, где сформировалась она: в близких отношениях, при уязвимости.
Второй подход: развитие понимания
Параллельно развивалась другая линия, и у неё другая логика.
Ментализация (mentalization) — способность понимать, что за поведением — своим и чужим — стоят мысли, чувства и намерения, и что они могут быть не такими, какими кажутся.
Питер Фонаги с коллегами заметили, что у людей с ненадёжной привязанностью эта способность хуже развита, и построили на этом целый метод. Логика: если научить человека замечать собственные состояния и предполагать чужие, реактивность снизится и отношения улучшатся.
Метод работает и имеет одну из лучших доказательных баз в области — особенно при пограничном расстройстве личности, где результаты действительно впечатляют.
И всё же он упирается в ту же стену, только с другой стороны.
Условия, которые создали ненадёжную привязанность, одновременно помешали развитию ментализации: ребёнок, которому не отражали его состояния, не научился их различать. Значит у взрослого мы видим и то и другое. Но починив одно, мы не чиним другое.
Причина в том, что не хватало не объяснений, а отражений: и чувствительность к сигналу — вещи дословесные, и понимание, приобретённое во взрослом возрасте, их не заменяет.
Он знает, что отталкивает партнёра, когда становится близко. Знает, откуда это. Может назвать возраст, когда это сложилось, и описать механизм лучше, чем психолог.
И продолжает отталкивать.
Эллиотт говорит об этом прямо: люди, годами проходившие психоанализ, приобретают отличную рефлексивную способность и остаются при этом ненадёжно привязанными. Понимание вырастает, модель не двигается.
Причина нам известна с первой главы: понимание живёт в словесной системе, модель — в .
Третий подход: сотрудничество
Третья линия появилась позже и связана с именем Джованни Лиотти.
Он обратил внимание на работы антрополога Майкла Томаселло, который сравнивал людей с приматами. Шимпанзе умеют координироваться ради еды, но не умеют делать вместе что-то абстрактное. Совместная работа над общей задачей, где у каждого своя часть и все понимают общий замысел, — человеческая особенность.
Оказалось, что эта способность связана с привязанностью, причём напрямую: у надёжно привязанных детей она работает, у ненадёжно привязанных уходит в офлайн.
Отсюда следует практический вывод, который позже станет одним из : способность сотрудничать надо возвращать обучением, и делать это можно прямо в терапии.
Но и это, взятое отдельно, не меняет . Оно улучшает то, как человек взаимодействует, — а не то, чего он ждёт от близости.
Четвёртый подход: работа с телом
Есть ещё одно направление, которое Браун с Эллиоттом не включили в столпы, но признавали важным, — и читателю стоит про него знать, потому что найти телесного терапевта в России гораздо реальнее, чем специалиста по .
Логика этого направления совпадает с нашей почти буквально. Ранний опыт записан в теле: в дыхании, мышечном тонусе, позе, готовности сжаться. Разговор до этого слоя не достаёт. Значит работать надо там, где записано, — через ощущения, движение, дыхание.
Эллиотт говорит об этом прямо и с уважением: это по-настоящему ценно и важно для работы с привязанностью, потому что в период формирования моделей тело было центром опыта, а повествовательная система ещё не работала.
Его же оговорка: ценно как составляющая, а не как единственный метод.
Снизу вверх идут телесные подходы: ощущение, дыхание, поза. Сверху вниз — работа с пониманием: мысли, интерпретации, смыслы.
Оба конца настоящие, и оба неполны поодиночке. Работа снизу даёт доступ к раннему слою, но сама по себе не выстраивает представлений о том, как устроены отношения. Работа сверху выстраивает представления, но не достаёт до раннего слоя.
Образ идеальных фигур занимает необычное положение: он телесный по способу переживания и представленческий по содержанию. Отсюда и претензия соединить оба конца.
Практический вывод для читателя, который ищет помощь: телесно-ориентированная работа — не запасной вариант, а часть той же логики. Она делает то же, что первые два столпа, только другими средствами.
Почему пятьдесят лет никто не додумался
Задним числом идея выглядит очевидной: модель — представление, образ — представление, работайте представлением. Почему на это ушло полвека?
Причин несколько, и они поучительны сами по себе.
Прежде всего, воображение считалось несерьёзным. В психотерапии двадцатого века господствовали два лагеря: психоанализ, работавший со словом и толкованием, и поведенческие подходы, работавшие с действием и подкреплением. Управляемое воображение относилось скорее к гипнозу, а гипноз в академической среде долго имел сомнительную репутацию.
Браун пришёл из этой области — он был специалистом по клиническому гипнозу и написал о нём книги задолго до работы с привязанностью. Отсюда его готовность взять инструмент, который другие не рассматривали.
Не было и нейробиологического обоснования: утверждение, что воображаемое переживание может менять модель, до появления нейровизуализации звучало как вера. Данные о том, что воображение будущего задействует те же структуры, что и воспоминание прошлого, появились в двухтысячные.
И не было понятия . Пока память считали записью, которая закрепляется однажды и дальше только выцветает, менять её было не за что взяться. Представление о том, что воспоминание при извлечении размягчается, вошло в обиход тоже в двухтысячные.
Идея становится возможной не тогда, когда кто-то умный до неё додумывается, а тогда, когда сходятся три условия: инструмент, обоснование и человек, знакомый с обоими.
Браун оказался в редкой точке пересечения: клинический психолог, специалист по гипнозу, читатель нейробиологической литературы и практик медитации. Каждая из этих компетенций по отдельности встречается часто, все четыре вместе — почти нет.
Это не делает метод верным. Но объясняет, почему он появился именно тогда и именно у этих людей.
Что говорят исследования исходов
Полезно назвать, что вообще известно об эффективности психотерапии, — иначе непонятно, на каком фоне оценивать метод.
Психотерапия в среднем работает — это один из наиболее подтверждённых результатов в области: человек, прошедший терапию, в среднем оказывается в лучшем состоянии, чем сопоставимый человек, не прошедший.
При этом разные методы дают примерно одинаковый результат. Факт этот известен давно и до сих пор вызывает споры. Сравнения психоанализа, когнитивно-поведенческой терапии, гуманистических подходов раз за разом показывают сопоставимые исходы.
И сильнее всего исход предсказывает качество рабочих отношений. Не метод, не длительность, не образование терапевта — то, насколько хорошо складывается работа между двумя людьми.
Скептический: раз все методы дают одно и то же, значит работает не метод, а сам факт, что кто-то внимательно тебя слушает много месяцев подряд. Тогда все теории — украшение вокруг этого.
Конструктивный: раз отношения решают, значит их надо ставить в центр работы, а не считать фоном.
Браун с Эллиоттом выбрали второй вывод — и потому позже переставили сотрудничество на первое место, а образы на третье.
Отсюда же понятно, почему к обещаниям выдающейся эффективности стоит относиться с подозрением. Область, где все методы дают примерно одинаковый умеренный результат, — не то место, где кто-то может дать результат на порядок выше. К этому мы вернёмся в девятнадцатой главе, и там будет конкретная цифра.
Пятое направление: работа в группе
Есть ещё один формат, о котором стоит сказать, потому что он доступнее индивидуальной терапии и в отношении привязанности делает то, чего та не делает.
Логика простая. Все перечисленные подходы разворачиваются между двумя людьми. А стратегия привязанности проявляется не только наедине — в группе она видна иначе и часто отчётливее.
Что же группа даёт такого, чего не даёт кабинет? Она показывает поведение, а не рассказ о нём. Человек может месяцами описывать терапевту, как он ведёт себя с людьми; в группе это происходит прямо здесь, и не по его версии.
Она даёт несколько разных откликов на одно и то же. Один участник воспринял сказанное как холодность, другой как сдержанность, третий не заметил ничего. Это само по себе расшатывает уверенность в том, что твоё восприятие — единственное.
И она даёт очень много поводов для . В паре сбои случаются нечасто; в группе из восьми человек — постоянно.
Обычное общение устроено так, чтобы неловкое обходить. Люди меняют тему, сглаживают, расходятся.
В группе с ведущим происходит обратное: то, что в обычной жизни обошли бы, становится предметом разговора. «Мне показалось, что ты закрылся, когда я это сказал» — фраза, которую в дружеской компании не произносят.
Ценность именно в этом. Не в количестве людей, а в том, что происходящее между ними не заминается.
Не даёт она всего того же, чего не даёт любой формат отношений между взрослыми: она не достаёт до модели «ребёнок — взрослый». Ограничение здесь то же самое и по той же причине.
Хуже всего групповой формат подходит при выраженной дезорганизации групповой формат может оказаться слишком непредсказуемым — а непредсказуемость и есть то, что эту конфигурацию создало. Здесь порядок обратный: сначала индивидуальная работа, группа позже.
Практический вывод для читателя, ищущего доступную помощь: групповая терапия — не второй сорт по отношению к индивидуальной. Это другой инструмент, работающий с первым столпом плотнее, чем работа один на один, и стоящий обычно заметно дешевле.
Как понять, что терапия упёрлась
Раз главное ограничение — не в качестве работы, а в её виде, полезно уметь отличать «идёт медленно» от «остановилось». Разница практическая: в первом случае надо продолжать, во втором — что-то менять.
Признаки того, что работа идёт, даже если кажется, что топчешься:
Меняется то, как вы рассказываете о прошлом: появляются подробности, которых раньше не было. Возникают противоречия — вы замечаете, что мать была одновременно заботливой и пугающей, и больше не спешите выбрать одну версию. Это движение, и весьма существенное: именно рассказа, как мы разбирали в четвёртой главе, отличает надёжного от ненадёжного.
Меняется скорость восстановления — не сила реакции — она может остаться прежней, — а время возвращения. Раньше выбивало на три дня, теперь на полдня.
Появляются паузы: между тем, что произошло, и тем, как вы отреагировали, вклинивается промежуток, в котором есть выбор. Сначала он длится долю секунды и вы всё равно делаете привычное. Потом растёт.
А вот признаки того, что работа встала:
Первый: вы стали лучше объяснять и не стали иначе жить. Тот самый случай из примера выше: человек описывает свой механизм точнее психолога и продолжает делать ровно то же.
Второй: отношения с терапевтом — единственное место, где вам хорошо. Это не признак хороших отношений, это признак того, что хорошая модель заперта в кабинете.
Третий: сессии стали приятными и предсказуемыми. Вы знаете, что скажете, знаете, что ответит терапевт, выходите с ощущением тепла и ничего не меняется до следующего раза.
«Терапия встала» не означает «терапевт плохой» и не означает «надо уходить». Чаще всего это означает, что исчерпан один инструмент и нужен другой.
Разумный ход — не менять специалиста, а сказать ему это вслух. Прямо: «Мне кажется, мы стоим на месте, я хорошо понимаю про себя и ничего не меняется».
Хороший терапевт от такого разговора не обидится. Это, между прочим, и есть та самая совместность из третьего подхода: два человека вместе смотрят на общую задачу и решают, что с ней делать.
А если обидится — вы получили важную информацию.
Отдельно стоит сказать про соблазн, который в этом месте возникает почти у всех: бросить и найти метод получше. Учитывая, что все методы дают примерно одинаковый результат, — а об этом ниже, — обычно это способ начать заново то же самое с новым человеком.
Что из этого выросло
Итак, три линии, у каждой своё сильное место и своя стена:
| Подход | Что даёт | Обо что упирается |
|---|---|---|
| Терапевт как хорошая фигура | Реальный корректирующий опыт | Опыт взрослого со взрослым, старая модель не затрагивается |
| Понимание себя и других | Понимание не меняет дословесную модель | |
| Сотрудничество | Восстановление совместности | Не меняет ожиданий от близости |
Браун с Эллиоттом и семью коллегами сделали две вещи.
Первая очевидна: соединили все три. Каждая линия отвечает за свою сторону , и по отдельности каждая неполна.
Вторая менее очевидна и составляет их собственный вклад. Они нашли способ обойти третье ограничение — то самое, где взрослый пациент со взрослым терапевтом не дотягивается до модели «ребёнок — взрослый».
Способ оказался неожиданным: не пытаться дать этот опыт в реальности. Если модель — это внутреннее представление, то менять её надо другим внутренним представлением. Не терапевт становится хорошей , а пациент воображает себе такую фигуру — и переживает с ней то, чего не было, будучи в воображении ребёнком.
Звучит как что-то несерьёзное, вроде визуализации успеха. В следующих главах будет видно, почему это не так и на чём именно основано.
Новые слова этой главы
- В чём состоит подход «терапевт как хорошая фигура привязанности» и почему нельзя сказать, что он не работает?
- Три ограничения этого подхода. Какое из них главное и почему?
- Почему хорошая модель, сложившаяся в терапии, сосуществует со старой, а не заменяет её?
- Что такое и почему её развитие не меняет привязанность?
- Что обнаружил Томаселло про сотрудничество и как это связано с привязанностью?
- Какой ход придумали Браун с Эллиоттом, чтобы обойти главное ограничение?